RSS

ШУЛЬГИН

15 Фев

15 ноября 2016 года исполнилось 40 лет со дня кончины Василия Витальевича Шульгина, депутата Государственной Думы, присутствовавшего при отречении Государя Императора Николая Второго. По этому поводу я сделал перепост свой стаьи о нем с добавлением некоторых новых фотографий. Их можно увидеть в конце статьи.

Новый Журнал, Нью-Йорк, 2006, № 243

РЫЦАРЬ РОССИИ

Памяти В. В. Шульгина. Мемуарный очерк

Владимир, 1974 г.

В.В.Шульгин

Знакомство мое с Василием Витальевичем Шульгиным началось 35 лет тому назад. Причем, заочное, в 1971 году, в Москве. В то время ломали ямщицкую Переяславскую слободу, сгрудившуюся неподалеку от церкви Знамения Пресвятой Богородицы, что недалеко от Рижского вокзала. Тогда СССР казался незыблемой громадой, и никому в голову не могло прийти, что через три десятка лет Рижскому вокзалу больше будет подходить его прежнее название — Ржевский. Сам я жил в Банном переулке, в так называемой Чулковке, как по старой памяти называли группу разваливающихся домов дореволюционного домовладельца Чулкова, а по Переяславским переулкам и улицам, Большой и Малой, ходил гулять с собакой.

Предназначенные к сносу дома стояли пустыми, и была возможность пробраться туда пошарить по их чердакам в поисках старых книг. Обычно то был малоинтересный хлам советских времен, но иногда попадалось кое-что интересное. Притащив как-то домой очередной «улов», я обнаружил две сильно потрепанные книжки: «Дни» и «20-й год» В. В. Шульгина.

Обложек на обеих книжках не было, но в конце «Дней» была реклама Рабочего издательства «Прибой» в Лениграде и Москве, сообщавшая о серии исторических мемуаров разных авторов, в том числе попа Гапона, генерала Краснова, председателя Государственной думы Родзянко и обеих книг В. В. Шульгина. Впоследствии я выяснил, что книги были напечатаны в 1927 году. Рядом с этой рекламой была другая, ленинградского издательства «Книжные новинки». Там в серии «Царская Россия» рекламировалась книга Д. Заславского «Рыцарь монархии Шульгин». Напечатана она потом была под другим названием Ц «Рыцарь черной сотни». Имя Шульгина мне было мало знакомо, только позднее я вспомнил, что он был одним из членов Государственной Думы, принявших в февральские дни 17-го года отречение императора Николая Второго.

Открыв «Дни», я с первой же страницы был настолько захвачен повествованием, что не смог остановиться, пока не прочел обе книги до конца. Так мы тогда читали, когда нам давали запрещенную книгу на ночь или на несколько часов. Я был потрясен личностью автора, его великолепным пером, но главное Ц самими событиями, рассказанными непосредственным участником. Уже гораздо позже, в Монреале, обсуждая книги Шульгина с историком Г. З. Иоффе, мы оба на память вспоминали его яркие афоризмы, вроде определения дворянства: «Был класс, да съездился…». А как читались в СССР 70-х годов заключительные строки «Дней» с предсказанием о том, что когда-нибудь ударит набат (созывая верных на освобождение России) и слова: «Да поможет Господь Бог России…»! (В оригинале советского издания Господь Бог было, естественно, написано с маленькой буквы). Я не мог поверить своим глазам, что подобное было напечатано при советской власти. Потом я узнал, что мемуары деятелей Царской России и Белого движения вроде бы были изданы по личному распоряжению самого Ленина. Трудно в это поверить, но по словам Шульгина, книга «Дни» имелась в библиотеке советского вождя.

К тому времени мне уже довелось прочитать отрывки из «Очерков русской смуты» Деникина, а также мемуары других белых генералов, но в них не было той яркости, которая присуща воспоминаниям Шульгина. Я находился под большим впечатлением от прочитанного и поделился этим с семьей моего друга детства Володи Климова. Вдруг его мать Елена Сергеевна сообщает мне, что Шульгин жив и находится в СССР, более того, она оказалась с ним в одном санатории на Черном море в 1967 году, когда там праздновали 50-летие Октябрьской революции. Она обратила внимание на то, что Шульгин тогда не спустился к праздничному столу… Она же мне сказала, что он живет или во всяком случае когда-то жил в старческом доме во Владимире.

У меня возникло непреодолимое желание познакомиться с этим легендарным человеком, и я отправился во Владимир на поиски. Начал со старческого дома. Понимая, что интерес к бывшему члену Государственной Думы может вызвать подозрения, что мне, как студенту переводческого факультета Московского института иностранных языков было совсем ни к чему, я придумал себе легенду. Мол, пишу работу на историческую тему и мне хотелось бы поговорить с очевидцем тех событий. Посещение старческого дома во Владимире запомнилось мне надолго. Увидев молодого человека с фотоаппаратом через плечо, обитатели дома подумали, что я корреспондент и бросились ко мне с жалобами. Разубедить их в том, что я здесь не от газеты, было невозможно. Тем не менее, я добрался до отдела регистрации, где мне сказали, что самые точные списки жильцов есть только в столовой. Шульгина в них не значилось, но мне сообщили, что в доме до сих пор живет некая Клавдия, которая общалась с Шульгиным и знает, где он находится. Бедная старая женщина, скрученная артритом, произвела на меня очень печальное впечатление, как, впрочем, и все в том доме. Клавдия назвала мне адрес Шульгина: улица Фейгина, дом 1.

По иронии судьбы монархист и контрреволюционер Шульгин жил на улице, носящей имя героя Гражданской войны и комсомольского вожака Владимирской губернии Герасима Фейгина, погибшего при подавлении Кронштадского мятежа в 1921 году. Я поднялся к нужной квартире и нажал звонок. Через некоторое время послышались слегка шаркающие шаги, и затем я услышал старческий голос: «Кто там?» Я представился, и сказал, что пришел от московских студентов. Дверь открылась, передо мной возник представительный старик с благообразной бородой, показавшийся мне довольно высоким. Он тотчас повернулся и пошел назад в комнату, словно приглашая меня следовать за ним. Я так и сделал. Шульгин извинился, что слаб, и тотчас лег в постель. Одет он был в длинную ночную белую рубаху, на его голове была тряпичная шапочка. Стало ясно, что почти все время он проводит в постели. Тогда ему было 96 лет. Я сказал, что адрес его дала мне Клавдия и извинился за столь нежданный визит. Шульгин сразу вспомнил свою компаньонку по старческому дому, поинтересовался, как она поживает, и стал рассказывать, как они с ней вместе когда-то гоняли чаи. Собственно, пора было объяснить цель моего визита. Я сказал, что пришел от нашей студенческой компании поблагодарить его за то, что он сделал для России. «Для России я ничего не сделал», — ответствовал Шульгин. Такой ответ меня несколько обескуражил, ибо по книгам он казался мне человеком, который только тем и занимался, что боролся за Россию.

— Василий Витальевич, зная сейчас, что произошло с Россией, Вы бы действовали тогда таким же образом?

— А вы какой год имеете в виду?

— Ну, например, Гражданскую войну.

— Конечно, а как же еще можно было спасти Россию?..

Это, пожалуй, все, что я запомнил из того первого разговора. Сожалею о тогдашнем историческом невежестве. В то время я не мог оценить роль Прогрессивного блока в Думе, не задумывался серьезно о мистическом значении отречения, лишившего Россию Удерживающего и так далее… Находясь под впечатлением двух столь ярко и искренне написанных книг Шульгина, я слепо верил их автору, полагая, что ради спасения монархии он все делал правильно. Сейчас бы я задал ему другие вопросы, но такой возможности больше нет. Тогда же это была встреча двух полных единомышленников, и я попросил разрешения приехать еще. Так начались мои визиты во Владимир.

Постепенно отношения мои с Шульгиным становились все более близкими. Я выполнял различные просьбы, например привозил или даже присылал по почте цветную капусту, которая была полезна для желудка, но которой в те времена не было во Владимире. В фотоальбоме Шульгина были фотографии разных лет. Одну или две из них — с покойной женой Марьей Дмитриевной — я увеличил, чтобы их можно было повесить на стенку. Кроме того, я съездил в Киев, где на старом  Байковом кладбище нашел и сфотографировал могилы его матери и отчима.

Я показываю Шульгину фотографию могил его родителей на Байковом кладбище в Киеве. Владимир, 1974

Я показываю Шульгину фотографию могил его родителей на Байковом кладбище в Киеве. Владимир, 1974

У одного из памятников был отбит нос, в остальном могилы сохранились хорошо, только были завалены всяким мусором, который я убрал, чтобы показать, что могилы посещаются.

Могила отчима Шульгина Дмитрия Ивановича Пихно

Могила отчима Шульгина Дмитрия Ивановича Пихно

В поездках к Шульгину меня часто сопровождали друзья. Ездили первой утренней электричкой на Владимир, а затем шли пешком через весь город. На обратном пути всегда заходили в Успенский собор. Путешествовать в компании всегда веселее, к тому же всем было интересно познакомиться к человеком, который принимал отречение у Государя Императора. Разумеется, были всякие разговоры о былом. Помню, когда мы говорили о С. Ю. Витте, Шульгин вдруг засмеялся: «Да, помню, мы купали в шампанском его жену». Жаль, что по скромности я не спросил, каким это образом можно было купать в шампанском жену Председателя Совета министров Российской империи.

Как быстро выяснилось, я был далеко не единственным, кто приезжал к Шульгину во Владимир. Много лет спустя, уже в эмиграции, в Русской школе Норвичского университета в Вермонте, где я тогда преподавал, я познакомился с драматургом Аней Родионовой. Ее муж Сергей Коковкин, тоже драматург, ставил в школе спектакли. Аня показала мне свою заметку, напечатанную в сентябрьском номере «Огонька» за 1998 год. Она впервые приехала к Шульгину во Владимир со своим мужем за пять лет до меня. Тогда еще была жива жена Шульгина Мария Дмитриевна, да и сам Шульгин был значительно крепче и живее. Как вспоминает Аня, тогда Шульгину предписывалось ежемесячно являться в милицию для отметки, а если он намеревался выехать за город, то и просить разрешение. Когда ему надо было ехать в Москву, например, на прием к окулисту профессору Авербаху, он останавливался на квартире у Ани. Один раз его там даже навестил сотрудник госбезопасности, но Аня наорала на гэбэшника, исхлестала мокрыми ползунками, которые оказались в тот момент у нее в руках, и выставила за дверь. Слава Богу, все обошлось, Шульгин был нужен в качестве свидетеля по делу молодого литератора, посаженного за антисоветчину. Тот брякнул на допросе, что его вдохновляли книги Шульгина. Во время моего знакомства с Шульгиным КГБ его больше не беспокоило. По его словам, один только раз, когда он попросил отслужить панихиду по Государю Императору в Успенском соборе, пришел представитель органов и посоветовал: «У Вас ведь тут есть иконки, вот Вы и помолитесь». «Хорошо, я так и сделаю», —   ответил Шульгин.

К Шульгину часто приезжал о. Варсонофий Хайбуллин, ставший позднее активным членом Христианского комитета защиты прав верующих. Звоня к Шульгину в дверь, он всегда называл себя по-немецки Derselbe, что в этом случае можно было бы перевести как «неизменный». В самом деле, он был Шульгину неизменным другом, и Василий Витальевич всегда говорил о нем с большой благодарностью и теплотой. Мне, к сожалению, ни разу не удалось встретиться с о. Варсанофием у Шульгина. К тому времени я уже пришел к Православию, и когда решил креститься, то Шульгин согласился быть моим крестным отцом. Другого кандидата у меня просто не было. Крестной матерью стала простая русская крестьянка Прасковья Александровна Власикова из деревни Гурьево Калужской области. Она была бабушкой жены моего друга детства Паши Солнцева. Опять же, кроме нее, я не знал никого, кто был так близок к церкви. Когда Шульгин узнал, что ей за семьдесят, он заметил, что она могла быть его дочерью…

Надпись В.В.Шульгина на исторической книге "Двадцатый год". Слева - подпись и дата, справа: "Крестнику Жене. Крестный. И снова подпись. Шульгин видел тогда уже очень плохо.

Надпись В.В.Шульгина на исторической книге «Двадцатый год». Слева — подпись и дата, справа: «Крестнику Жене. Крестный. И снова подпись. Шульгин видел тогда уже очень плохо.

Люди у Шульгина бывали разные. В частности, посетил его преподаватель арабского языка в нашем инъязе Валерий Емельянов (впоследствии он был посажен в тюрьму по обвинению в том, что зарубил топором жену). В те времена он был известен, как лютый юдофоб и не ставил в вину евреям разве что плохую погоду. Христианство он просто называл «жидовской религией». Узнав, что я бываю у Шульгина, он предложил съездить к нему вместе на его машине. Я отказался, сославшись на занятость. Емельянов вернулся из Владимира с уверенностью, что Шульгин — масон. В нашем институте учился некто Виктор Конин, дальний родственник Шульгина. Когда я заговорил с ним на эту тему, он, видимо, испугался и прекратил разговор, сказав, что хотя он и связан дальним родством с Шульгиным, но все его родственники — люди, вполне лояльные советской власти.

Последние полтора года у Шульгина жила опекунша, по моему, ее звали Натальей. Она согласилась ухаживать за ним, чтобы получить пропискуКонверт во Владимире.

По просьбе В.В. я присылал ему цветную капусту из Москвы, которая была полезна для его желудка. Это письмо благодарности, напи санное рукой его опекунши. 21.11.1974 г.

По просьбе В.В. я присылал ему цветную капусту из Москвы, которая была полезна для его желудка. Это письмо благодарности, написанное рукой его опекунши. 21.11.1974 г.

Надо отдать ей должное, эта простая русская женщина заботилась о своем подопечном от всего сердца. Когда приходили гости, она тотчас уходила на кухню, а то и вовсе из дома, чтобы не мешать. Это снимало невольные подозрения, что она могла играть при своем опекуне какую-то другую роль. Кстати, когда у Шульгина случайно встречались незнакомые люди, вполне могла возникнуть некоторая неловкость, так как гости друг другу не доверяли. Помню, так мы отмечали его предпоследний день рождения 13 января 1974 года. Не все собравшиеся были знакомы. У кровати Шульгина установилась тишина. Шульгин все понял и начал развлекать нас разными забавными историями из прошлого. Несмотря на свои 97 лет, тогда он выпил с нами шампанского.

Шульгин со своими посетителями был всегда откровенен. А люди к нему приходили разные. Если он видел, что человек просто любопытствует, то рассказывал одну-две дежурные истории и выпроваживал. Он напрочь отказывался пересказывать момент отречения императора Николая Второго и отправлял интересующихся к своей книге «Дни». Приходившие к Шульгину евреи часто спрашивали его, антисемит ли он. Им Шульгин рекомендовал прочитать его статьи о деле Бейлиса. При этом политических взглядов своих Шульгин, в общем-то, не скрывал. Однажды, когда к нему пришла какая-то общественница с просьбой выступить перед фильмом о Дзержинском, он выгнал ее, сказав, что «не желает иметь ничего общего с фильмом, славящим этого убийцу». Как-то меня попросили подписать у Шульгина его брошюру «Письма к русским эмигрантам». В этой брошюре, вышедшей в 1961 году, Шульгин призывал эмиграцию отказаться от идеи крестового похода против советской власти, так как «то, что делают коммунисты во второй половине XX века, не только полезно, но и совершенно необходимо для 220-миллионного народа, который они за собой ведут». Там же он описывал якобы благополучную жизнь некоего колхоза. Главная идея «писем» — надо во что бы то ни стало избежать новой войны. В эмиграции эти письма вызвали разочарование и даже обвинения по адресу Шульгина в измене прежним идеалам. Так вот, Шульгин не захотел ставить свой автограф на экземпляре «писем». Он сказал, что его обманули, когда возили по стране, показав ему «потемкинские деревни». Он даже слышал, что тот колхоз, о котором он писал, развалился. На мое предложение обо всем этом написать Шульгин ответил, что для того, чтобы писать, надо все видеть своими глазами, а путешествовать он сейчас не может. Однако основную идею «писем», что новая война будет несчастьем для России, Шульгин отстаивал до конца.

Сожалею, что мне долго не удавалось посмотреть фильма Фридриха Эрмлера «Перед судом истории», который вышел было на экраны в 1965 году, но был тотчас положен на полку.  Но я читал воспоминания Эрмлера, где он пишет, что Шульгин остался верен прежним взглядам, от того и фильм не выходил таким, каким его хотели видеть официальные лица. Шульгин не желал подыгрывать даже в мелочах, например, отказался сниматься на трапе самолета, так как на самолете в жизни не летал. Мне кажется, все, кто знали его при жизни, согласятся, что такие качества, как честь и благородство, оставались с ним всегда. Поэт Игорь Северянин писал о нем:

В нем нечто фантастическое: в нем
Художник, патриот, герой и лирик,
Царизму гимн и воле панегирик,
И, осторожный шутит он с огнем…

Он у руля — спокойно мы уснем.
Он на весах России та из гирек,
В которой благородство. В книгах вырек
Непререкаемое новым днем.

Его призванье — трудная охота.
От Дон Жуана и от Дон Кихота
В нем что-то есть. Неправедно гоним

Он, соотечественниками теми,
Кто, не сумевши разобраться в теме,
Зрит ненависть к народностям иным.

В нашей тогдашней московской компании Шульгин стал как бы своим. Мой друг по тем временам Андрей Бессмертный-Анзимиров, духовный сын о. Александра Меня, ставший в 80-е годы известным церковным публицистом, пишет в своей автобиографии, что он был участником кружка, сложившегося вокруг Шульгина. Может быть, это сказано слишком громко. Никакого официального кружка не было, просто мы все с большой симпатией относились к Императорской России, и Шульгин был нашим кумиром. Помню, как мы встречали новый 1975 год на квартире нашего друга Коли Макарова. В какой-то момент Андрей Бессмертный предложил тост за восстановление в России абсолютной монархии и сказал мне шутя: «Женя, записывайте, кто не будет пить…» Все до единого встали, выпили и спели «Боже, Царя храни!» Кстати, Коля Макаров потом женился на гражданке ГДР, выехал в Германию и стал там известным художником. Сейчас он попеременно живет в Берлине и в Нью-Йорке. Как-то я увидел интервью с ним в телепрограмме Л. Новоженова «Наши». На вопрос ведущего, когда он намерен вернуться в Россию, Коля ответил: «А когда там будет восстановлена абсолютная монархия». Шутка-шуткой, но, может быть, в ней отголосок тех наших студенческих дней?

Проказы нам некоторое время сходили с рук. Осенью 1973 года, когда я учился уже на 3-м курсе, нас отправили собирать картошку в колхоз под городком Верея. Там мы сняли любительский фильм о лагерях ЧК после революции. Дело в том, что в детстве я снимался в кино, в частности, играл главную роль превратившегося в мальчика злого волшебника Прокофия Прокофьевича в фильме А. Птушко «Сказка о потерянном времени». Естественно, мечтал сначала стать актером, потом оператором-журналистом и, собственно, пошел в инъяз ради изучения двух иностранных языков, которые требовались для поступления во ВГИК. Пока же занимался любительской киносъемкой, иной раз на ходу придумывая сценарий. Так было и с этим фильмом, который начинался с такого вступления: «1921 год. Страшный для России год, когда интеллигенция собирала картошку для рабочих и крестьян, занятых построением коммунизма…» Сам я играл роль белого полковника Опуса Мортировича Анчибасова, в день эвакуации из Новороссийска произведенного генералом Деникиным в генералы. Все персонажи этого фильма были сатирическими, включая и таких героев, как деревенский активист Морозик Павликов и начальник губернской чрезвычайки Костя Головотяпов (по замыслу фильма контрреволюционеры бегут из лагеря, и вторая серия об их приключениях в эмиграции должна была сниматься в ГДР, куда мы должны были поехать по студенческому обмену). Премьера фильма была приурочена к празднованию 360-летия Дома Романовых, которое мы отмечали у меня дома под огромным трехцветным флагом на стене, который для меня любезно сшила мать. Скорее всего, это была первая общественная демонстрация Российского флага в Москве после Октябрьского переворота. Естественно, произносили тосты, пели императорский гимн… В тот же вечер наш сокурсник Карен Хачатуров, один из участников вечеринки, игравший в фильме роль князя Рштуни, прямо с праздника пошел в приемную КГБ на Лубянке (там, где на двери висело объявление «Прием граждан круглосуточно») и сделал на нас донос. Через несколько месяцев троих участников того празднования — Андрея Воробьева, игравшего роль деревенского кулака, Олега Сиповича, по фильму — одесского адвоката и содержателя ряда доходных домов на Лонжероновской, и меня самого — прямо с занятий забрали на Лубянку. Особенно следователям не понравилась переданная доносчиком почти дословно фраза диктора о том, что «Морозик Павликов настолько проникся коммунистическими идеями, что был иссушен ими и уподобился былинке, подхваченной ветром революции»… Играл его самый тщедушный студент на нашем курсе… Речи о второй серии фильма уже быть не могло…

Нас не посадили только потому, что в фильме снималась значительная часть студентов трех немецких групп нашего курса, и громкого скандала не хотели даже на Лубянке. Большинство из участников съемок фильма даже не видели. К тому же еще до конфискации ленты мне удалось уничтожить звуковую дорожку фильма, которая, собственно, и содержала весь криминал. Хачатуров, не разбиравшийся в истории, в доносе написал, что мы справляли 300 лет Дома Романовых. Потом во время допросов и многочисленных разборок в институте я всячески пытался убедить своих собеседников, что 300-летие Дома Романовых в России успешно справили без нас в 1913 году, но — увы, безуспешно! Обвинение в праздновании именно 300-летия с меня не снималось… Наша линия защиты была такова: мы, мол, просто устроили своеобразный маскарад. Но все было бесполезно. Стало ясно, что с инъязом мне придется распроститься. Моя учительница латыни Юдифь Матвеевна Каган, ставшая потом моим большим другом, попыталась договориться о возможности учебы на факультете классических языков Московского университета, но это оказалось невозможным. Я понял, что стал изгоем и решил покинуть СССР.

Шульгин мое решение об отъезде одобрил. Он сам в свое время хотел навесить сына Дмитрия, жившего в США, но КГБ не только не позволил ему выехать за границу, но и полностью прервал переписку. Шульгин от этого очень страдал. В последний раз я видел Василия Витальевича в ноябре 1975 года за несколько дней до своего отъезда из России. Расставание было трогательным. На кровати Шульгина, как всегда, лежали ученические тетради, исписанные крупным малопонятным почерком — по несколько строк на страницу. Шульгин писал свою последнюю книгу «100 лет». Он продолжал работать, хотя видел тогда совсем плохо. «Найдется ли человек, который все это будет разбирать?» — подумалось мне. Боюсь, что записи эти были потом уничтожены. Мы обменялись нательными крестами, и после прощального благословения Шульгин сказал: «Передайте там, что духом я по-прежнему силен, но телом слаб». И добавил: «Россия правеет. Время работает на вас…» В феврале следующего года, когда я уже был в Вене, мать переслала мне письмо от опекунши Шульгина с сообщением, что Василий Витальевич скончался 15 февраля на 99 году жизни. Он так и не успел дописать свою последнюю книгу.

Я поместил некролог в «Русской мысли» и написал небольшую статью. Каково же было мое удивление, когда чуть ли не два года спустя, а я тогда уже жил в Канаде, меня настигло письмо младшего сына Шульгина Дмитрия. Оказалось, что он жил в городе Бессемер в Алабаме, и кто-то из его знакомых переслал ему статью, а он, в свою очередь, разыскал меня через газету. Для меня Дмитрий был своего рода литературным персонажем — героем книги Шульгина «1920-й год», участником героической эпопеи полковника Стесселя, когда группа белых пыталась пробраться на Запад через румынскую границу. Коварные румыны неизменно выгоняли их назад к большевикам.

Завязалась переписка, затем разговоры по телефону, и мы решили встретиться. Я было пригласил его в Канаду, но Дмитрий, или Демьян, как он себя называл, сообщил, что приехать не может, так как у него нет американского гражданства, а, соответственно, и паспорта.

Димитрий Васильевич Шульгин с первой женой Антониной Ивановной

Димитрий Васильевич Шульгин с первой женой Антониной Ивановной

На мой вопрос, почему он не принял гражданство, он ответил: «Но ведь кто-то должен оставаться русским!» Демьян был под стать своему отцу: тот тоже не принимал советского гражданства и часто называл себя апатридом. Таким образом я отправился в Алабаму. Я поехал туда на машине, прихватив для компании своего ученика по русской школе в Монреале Мишу Каллаура. По дороге мы еще раз перечли «20-й год». Было странно встретиться с тем, кого я считал литературным героем. В Бессемере нас встретил высокий пожилой человек, очень похожий на Шульгина. Никакой политической деятельностью он не занимался. У него была жена, американка Сью, прекрасно говорившая по-русски. Она была слепой. В доме жил настоящий ворон, как бы член семьи, со своим характером и собственным отношением к окружающим. Каждый четверг ворон заходил в приотрытую дверь ванны, где уже была налита вода, и плескался. Ворон занимался своим туалетом только в уединении.

С Дмитрием Шульгиным у его самолета. На оборотной стороне фотографии надпись: "Дорогому Жене на добруую памть от Сюши и Демьяна. Alabama - Bessemer Июнь 1983

С Дмитрием Шульгиным у его самолета. На оборотной стороне фотографии надпись: «Дорогому Жене на добруую памть от Сюши и Демьяна. Alabama — Bessemer Июнь 1983

У Демьяна был фольксваген-жучок, который он называл «Фрицем» и лихачил на нем по алабамским дорогам. Но главное, в своем уже довольно приличном возрасте Демьян пилотировал четырехместный самолет — а было ему тогда за семьдесят. Делал он это мастерски, так что нам с Мишей удалось посмотреть Алабаму и с воздуха.

Проверка перед вылетом

Проверка перед вылетом

В воздухе

В воздухе

Естественно, мы много говорили об отце Демьяна. Демьян сделал мне комплимент, сказав, что в моей статье Шульгин предстал именно таким, каким он его  знал. И еще Демьян поведал мне фамилию белого офицера Алеши, еще одного героя книги «1920-й год», скончавшегося от полученных в бою ран в бессарабской деревне Раскайцы. Для Шульгина этот Алеша был настоящим белым, в отличие от тех, про кого Шульгин писал: «Взвейтесь, соколы… ворами!» Я давно записал имя воина Алексея в свой Помянник, чтобы в его лице молиться за всех павших воинов Белой Армии. В книге упоминалась лишь первая буква его фамилии Т. Фамилия Алеши была Ткаченко.

Вспоминая рекламу книжки К. Заславского о Шульгине, которая мне так и не попалась в руки, и ее первоначальное название «Рыцарь монархии», я иногда думаю: а можно было бы так назвать моего крестного? Рыцарем идеи монархии, вероятно, да. Но перед самой революцией он явно не принимал идею Помазанника. В книге «Годы» Шульгин приводит собственные слова, сказанные на заседании депутатов четырех Дум два месяца спустя после Февральской революции: «…Не желая этого, мы революцию творили… нам от этой революции не отречься, мы с ней связались, мы с ней спаялись и несем за это моральную ответственность». Без идеи Помазанника Божьего православной монархии быть не может.

Но определение «Рыцарь черной сотни» к Шульгину не подходит тем более. Никаким черносотенцем в нынешнем понимании этого слова он не был и относился к евреям в зависимости от того, как те, в свою очередь, относились к России. Сам Шульгин рассказал такую историю. Когда красные ворвались в Киев, им на пути попался один киевский еврей-домовладелец. На вопрос командира, кто он такой, этот человек ответил: «Монархист», и был изрублен на куски. Такие евреи были для Шульгина своими, а те левые журналисты в Думе, ложу которых думские остряки прозвали «чертой оседлости», естественно, были противниками. По словам самого Шульгина, после его статей по делу Бейлиса, в синагогах за него молились… Можно по-разному относиться к Шульгину и оценивать его деятельность. Одно верно: он был большим патриотом своей страны — в самом хорошем смысле этого слова. Оттого Василия Витальевича Шульгина можно смело назвать «Рыцарем России».

Монреаль

Воспоминания актера Николая Коншина: http://bit.ly/ZLUQeP

Воспоминания родственницы Шульгина, профессор славистики университета в Беркли Ольги Матич: http://bit.ly/11YWgnR

ФОТОГРАФИИ из материалов, присланных историком, сотрудником Российского министерства культуры Михаилом Тюренковым:

Думский период

Думский период

В.В.Шульгин с женой Марией Дмитриевной

В.В.Шульгин с женой Марией Дмитриевной

 

77123c4d9acca40aaa321ce3bd4d55ad

Могила В.В.Шульгина и Марьи Дмитриевны на кладбище "Байгуши" под Владимиром

Могила В.В.Шульгина и Марьи Дмитриевны на кладбище «Байгуши» под Владимиром

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Фотогалерея

Дети В.В.Шульгина: Василий и Веньямин

Дети В.В.Шульгина: Василий и Веньямин

Надпись на обратной стороне фотографии

Надпись на оборотной стороне фотографии

 

 

 

 

 

 

 

1935 год

1935 год

Мария Дмитриевна Шульгина. Владимирский период.

Мария Дмитриевна Шульгина. Владимирский период

 

 

 

 

 

 

 

 

На съемках фильма "Перед судом истории" Надпись на обороте фотографии: 29.02.64

На съемках фильма «Перед судом истории» Надпись на обороте фотографии: 29.02.64

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В Югославии. Фото из семейного альбома В.В.Шульгина во Владимире

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Новый Журнал» 2006, №242

Генрих Иоффе

ВАСИЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ ШУЛЬГИН

1878–1976

  1. Отречение

Истории нет. Есть биографии.

Р. Эмерсон

Нельзя сказать, чтобы в сталинские времена о Шульгине совсем ничего не было известно. Попадалась старая брошюрка «правдиста» Д. Заславского «Рыцарь черной сотни В. В. Шульгин», читали в старых советских изданиях «Дни» самого Шульгина. Но многим Шульгин представлялся человеком совсем из другой жизни, чуть ли не с того света.

И вдруг весной, кажется, в апреле 1967 г., в год 50-летия Октябрьской революции Шульгин объявился, так сказать, во плоти. Оказалось, «зубр» монархии и Белого движения жив-здоров, живет в Советском Союзе! Поразительно! А все началось с того, что главный редактор журнала «История СССР» (ныне «Отечественная история») Ю. А. Поляков решил к великому празднику напечатать в журнале какое-нибудь живое слово. И это слово он предоставил Шульгину, которому было уже много более 80-ти лет, а в качестве полемиста ему противопоставил одного из лучших советских специалистов истории дореволюционного периода А. Я. Авреха. Интерес к номеру журнала был огромный, хотя, надо сказать, ничего открыто антисоветского Шульгин, естественно, не мог говорить.

Гром грянул неожиданно. Как впоследствии мне рассказывали, в ЦК пришло письмо от неких старых киевских большевиков. В нем они возмущались тем, что такому ярому и злобному врагу, как Шульгин, да к тому же антисемиту, предоставили трибуну в советском журнале. Не знаю, все ли было так, как мне рассказывали, но «выводы» были сделаны. Главного редактора Ю. А. Полякова и кого-то еще из редакции вызвали «на ковер» в ЦК. Вскоре Ю. А. Поляков, если не ошибаюсь, вообще покинул редакторское дело, и «шульгинский грех» на нем довольно долго висел.

Примерно в это же время на улицах Москвы появились афиши, извещающие о том, что в некоторых кинотеатрах будет демонстрироваться фильм «Перед судом истории», в котором в качестве главного персонажа – Шульгин. В сегодняшней печати поговаривают, что фильм так и не был допущен на экраны. Свидетельствую: это не так. Лично я, увидев афишу, бросился в киноцентр, находившийся тогда в помещении старой церкви на Калужской площади (не помню его названия), купил билет и просмотрел фильм от начала до конца. Я намеревался посмотреть его еще раз, но фильм уже был снят с проката.

* * *

В 20-х годах, когда большевики вели острую идеологическую борьбу с белой эмиграцией, имя Шульгина, конечно, не могло быть обойдено на страницах советской печати. Ставший после Октября ортодоксальным большевиком, а ранее меньшевистский активист Д. Заславский опубликовал брошюру под названием «Рыцарь черной сотни В. В. Шульгин» (Л., 1925).

Но Шульгин никогда не принадлежал к крайне правому монархизму, так называемым черносотенным организациям, например, возглавляемым В. Пуришкевичем, Н. Марковым 2-м или Н. Дубровиным. Правда, уже в эмиграции (1925 г.) сын покойного В. Пуришкевича Всеволод в письме к Шульгину напомнил ему, что в период первой революции (1905–07 гг.) он как-то сказал, будто правее его, Шульгина, в Думе – «только барьер». Эти слова, если они действительно были сказаны, следует объяснить, во-первых, незначительным присутствием крайне правых во II Думе (в I Думе их не было вообще), а во-вторых, (что не менее важно) известным пристрастием Шульгина к острому словцу. Впрочем, говоря о своих отношениях с Пуришкевичем, Шульгин писал его сыну, что хотя они часто ссорились, «но никогда на почве серьезного расхождения во взглядах». Политические границы в правом лагере действительно могли быть размыты. Но Шульгин, конечно, не примыкал и к левому, конституционному монархизму – октябристам или тем более кадетам, хотя к некоторым их лидерам, таким, например, как А. Гучков, В. Маклаков или одно время даже П. Милюков, он все-таки был, пожалуй, ближе, чем к упомянутым Маркову 2-му и Дубровину.

Несмотря на все отступления и колебания, вызванные меняющейся обстановкой, Шульгин, скорее, представлял центр монархизма. Как депутат Государственной думы, он являлся одним из руководителей фракции или группы, члены которой называли себя «националистами-прогрессистами». Такая квалификация, возможно, непривычна для читателя, приученного к упрощенной и прямолинейной политической градации. Поэтесса Зинаида Гиппиус писала в своем дневнике в начале 1915 г.: «Замечательная русская черта – непонимание точности, слепота ко всякой мере… Или–или – какого в жизни не бывает». Впрочем, только ли русская эта черта?

Монархизм Шульгина был столыпинским монархизмом, сутью которого являлось сочетание государственно-национальной идеи с идеей законности, осуществляемой через представительный орган (Думу). Для Шульгина до конца его дней П. А. Столыпин оставался образцом политического деятеля, даже кумиром. Он твердо верил: «…не будь Столыпин убит в 1911 г., может быть, нам удалось бы размозжить череп революции. Но Столыпина не было…» Шульгин считал: история движется сильными личностями. В 60-х годах он писал А. Авреху: «Вы с насмешкой относитесь к культу сильного человека. Напрасно. Возьмите хотя бы пример Александра III». Шульгин имел в виду, что этот царь, обладавший твердым характером и сильной волей, сумел покончить с либеральным «брожением» и революционными потрясениями в стране…

Шульгин был государственником. Вне мощной государственной системы он не мыслил существование страны. Вне этой системы, был убежден он, страна может стать полем для анархических проявлений внутри и игрушкой в руках сильных государств на геополитической арене. Государственно-национальную идею Шульгин, как его отец, профессор истории Киевского университета, и отчим, профессор политэкономии того же университета Д. Пихно, последовательно проводил в газете «Киевлянин». Этому полностью соответствовала и пророссийская направленность газеты. Первый номер ее, созданной еще отцом Шульгина, открывался статьей, посвященной Украине, нарочито называемой Малороссией, и заканчивавшейся словами: «Этот край – русский, русский, русский!»

Естественно, «Киевлянин» Пихно и Шульгина в либеральных и, тем более, революционных кругах приобрел репутацию реакционной газеты. Однако в 1913 г. произошло событие, в ходе которого «Киевлянин» практически оказался в одном лагере со всей либеральной Россией…

* * *

За Шульгиным прочно утвердилась репутация антисемита. Он и сам, кажется, не очень возражал против этого, осуждая странную «болезнь» российских либералов, выражавшуюся в нежелании высказывать что-либо критическое по адресу евреев из-за боязни быть обвиненными в антисемитизме. У Шульгина, пожалуй, было право на такую точку зрения, поскольку сам он, будучи русским националистом, открыто писал о некоторых чертах русских, которые представлялись ему отрицательными, даже пагубными.

Но антисемитизм Шульгина не был продиктован зоологической ненавистью. Скорее всего, он происходил из шульгинского «государственничества», из его государственной идеи, так, как он ее понимал. В ноябре 1929 г. он писал В. Маклакову, который не принимал, отвергал его позицию по «еврейскому вопросу»: вы не учитываете «того, как действовали на русскую историю национальные факторы вообще и в частности наличие в России одной из могущественнейших по своим психологическим качествам нации еврейской, которая русский исторический строй возненавидела ненавистью, совершенно не соответствовавшей ‘преследованиям’, за каковое несоответствие якобы ‘с гонениями’, она, т. е. нация, теперь и наказуется».

Таким образом, Шульгин видел в еврействе в целом некую силу, угрожавшую существованию российского государства, такого, каким оно сложилось исторически, т. е. монархического, самодержавного. Но отсюда, по убеждению Шульгина, отнюдь не следовало, что в отношении евреев нужны репрессивные, хуже того – погромные действия. В первую русскую революцию, когда в Киеве начались погромные действия, Шульгин, тогда молодой офицер, со своей воинской командой делал все, чтобы пресечь их. Как и в других вопросах, в «еврейском» Шульгин был последовательным сторонником П. Столыпина.

Весной 1911 г. в Киеве был пущен слух, будто бы обнаруженный на окраине города труп мальчика Андрея Ющинского – дело рук еврейского приказчика с кирпичного завода Менделя Бейлиса и его тайных соучастников. Утверждали, что Ющинского они убили с ритуальной целью: евреям якобы нужна была христианская кровь для приготовления пасхальной мацы. Дело приняло «всероссийский оборот». Крайне правые депутаты III Государственной думы внесли запрос правительству: «Какие меры оно предполагает принять для расследования и недопущения еврейских ритуальных убийств в будущем?». Марков 2-й заявил, что если меры не будут приняты, «кончится тем, что всех жидов начисто перебьют».

Расследование дела об убийстве А. Ющинского шло медленно: под давлением правых кругов киевская прокуратура и министерство юстиции во главе с самим министром И. Щегловитовым упорно искали улики и отрабатывали версию для доказательства факта «ритуала»; «еврейская сторона», страшась погромов, также пыталась оказывать влияние на ход следствия. Впоследствии начальник российской сыскной полиции А. Кошко писал: «Будь это дело предоставлено естественному ходу следствия, надо думать, что как убийцы, так и мотивы, руководившие ими, были бы обнаружены. Но дело сразу потекло необычным порядком». По мере того, как следствие приближалось к концу, общественность России приходила во все большее волнение (напоминая Францию времен «дела Дрейфуса» – 90-е годы XIX в.). Русская демократия встала на защиту чести и достоинства страны, которую правые в приступе антисемитизма готовы были ввергнуть в средневековое мракобесие. Они, конечно, строили вполне определенные политические расчеты: предстояли выборы в IV Государственную думу, и раздуваемой кампанией национальной ненависти реакция стремилась ослабить позиции либерально-демократической общественности. В этих условиях совершенно неожиданной, чуть ли не сенсационной, оказалась позиция, занятая монархическим, считавшимся чуть ли не официозным «Киевлянином». Газета печатала убедительные материалы, показывавшие, что А. Ющинский стал жертвой воровской шайки, которой он мешал как возможный свидетель ее преступлений.

Осенью 1913 г. начался суд на Бейлисом. Шульгин, обращаясь к обвинителям, писал: «Вы сами совершаете человеческое жертвоприношение. Вы относитесь к Бейлису как к кролику, которого кладут на вивисекционный стол». Со страниц крайне правой печати на Шульгина посыпался поток грубой брани. Утверждали, что он был «подсахарен» богатым сахарозаводчиком евреем Бродским. Но Шульгин стоял твердо. Обвинительный акт Бейлиса он назвал обвинением целого народа в «одном из самых позорных суеверий». К защите были привлечены лучшие российские адвокаты. Адвокат О. Грузенберг посвятил свою речь многовековым гонениям, которым подвергался еврейский народ. Адвокат, думский златоуст В. Маклаков избрал иной путь защиты. Он, обращаясь к присяжным, просил их думать только об одном: действительно ли обвинение представило доказательства вины Бейлиса или таких доказательств нет. И присяжные вняли Маклакову. В конце октября 1913 г. суд присяжных – в основном крестьян – вынес Бейлису оправдательный приговор. Шульгин писал в «Киевлянине»: «Несмотря на то, что было сделано возможное и невозможное, несмотря на то, что были пущены в ход самые лукавые искушения, простые русские люди нашли прямую дорогу… Им, этим серым гражданам Киевской земли, пришлось перед лицом всего мира спасать чистоту русского суда и честь русского имени. Спасибо им». И много лет спустя Шульгин называл процесс Бейлиса «дурацким»…

* * *

В своей долгой жизни Шульгин перенес немало потрясений. Но самое большое было, конечно, в конце февраля – начале марта 1917 г., когда на его глазах рушилась и падала громада российской монархии. К этим дням Шульгин возвращался неоднократно, думал о них и перед смертью (им и посвящены его наиболее известные книги). В чем была причина, как и почему могло случиться то, что произошло? – вот главный вопрос, который мучил Шульгина. В декабре 1924 г. в письме к Маклакову он, пожалуй, наиболее четко и прямо изложил свои размышления. Шульгин не принимал широко распространенное в оппозиционных кругах убеждение, что политический режим, существовавший в России, изжил себя и потому должен был быть заменен. Для него это представлялось некоей абстракцией. И он писал: «Если высшее дворянство занимало у нас высокие должности на государственной службе, то оно же играло немалую роль в рядах партий конституционно-демократических… Да, дорогой Василий Алексеевич, не в политическом режиме все дело. Ибо в самые реакционные периоды русской истории мы видим, однако, людей, у которых по жилам струилась кровь, а не вода, и которые то, что считали своим долгом, умели исполнять вплоть до самопожертвования… И думаю я посему, дорогой Василий Алексеевич, что причина постыдного поведения нашего в 1917 г. кроется гораздо глубже, чем в особенностях политического правления нашей родины, и таится она там, где и всегда на протяжении истории таилась в случаях сему подобным: вырождении физическом и душевном классов, предназначенных для власти. Поверхность же наша русская уже с той минуты, когда я, человек провинциальный и необразованный, стал наблюдать лик столь желанной Северной Пальмиры, показалась мне собранием, если это выражение не оскорбит вас, недоносков и выродков».

Те события 1917 г. действительно поражают абсолютной беспомощностью верхних «эшелонов власти» перед лицом стихийных рабочих выступлений и бунта солдат Петроградского гарнизона, которыми несколько дней практически вообще никто не руководил! Революционные вожди в Петрограде отсутствовали: почти все они находились в эмиграции. Стихия же захлестывала власти, они явно растерялись. Нужны были решительные действия, но бюрократы – «чернильные души», боялись брать на себя ответственность. «Пулеметов – вот чего мне хотелось!» – вспоминал впоследствии Шульгин в «Днях». У Шульгина эта фраза скорее была свидетельством боли и отчаяния.

«Правый» Шульгин, который еще летом 1915 г. примкнул к думскому Прогрессивному блоку, вставшему в оппозицию правительству, решительно пошел с «левыми», основную силу которых составляли кадеты. Это потом он понял, что и кадетский «материал никуда не годится», а тогда ему казалось, что они все же «обнаруживали больше жизненных сил, чем все остальные», что они все-таки – «из более плотного материала».

Но все-таки у либеральной оппозиции был политический замысел. Он заключался в том, чтобы, устранив Николая II и заменив его 13-летним наследником Алексеем (при регентстве дяди – брата царя великого князя Михаила Александровича), сохранить монархию, но в долгожданной конституционной форме. Раз некому и невозможно было «размозжить череп революции», значит единственное, что оставалось, – это, по словам Шульгина, «насыпать перед ней бруствер». В смене монарха М. Родзянко и лидерам оппозиционной части Думы виделся такой «бруствер».

* * *

1 марта по поручению оппозиционной части Думы председатель Думы М. Родзянко связался с начальником штаба Ставки генералом М. Алексеевым. Царя в Ставке (Могилев) уже не было: еще накануне он выехал в Царское Село. Впоследствии некоторые из монархистов приписывали Алексееву чуть ли не изменнические действия, подозревая его в связях даже с масонами и т. п. Однако по получении сведений о «беспорядках» в Петрограде Алексеев в соответствии с распоряжениями царя приказал двинуть на столицу воинские части «во главе с прочными генералами». Лишь стремительное развитие событий внесло изменения в этот план. От имени оппозиционной части Думы М. Родзянко по аппарату Юза связался с Алексеевым и убеждал его в том, что «беспорядки» можно уладить мирным, политическим путем. Сначала он говорил, что достаточным будет согласие императора на «ответственное (перед Думой) правительство», но затем радикализовал свое мнение, уверяя, что «замирение» возможно лишь при отречении Николая II в пользу наследника – цесаревича Алексея (естественно, при ответственном же перед Думой правительстве). И если генерала Алексеева в чем-то и можно обвинять, то, пожалуй, в том, что он поверил Родзянко, пошел навстречу его рекомендациям. Впрочем, и это понять можно: учинять кровавую расправу в столице во время войны, боевых действий на фронте, генералу Алексееву, естественно, не хотелось.

Однако взять всю ответственность за решение об отречении царя от престола Алексеев не хотел. Из Ставки за его подписью последовали телеграммы высшим военачальникам – командующим фронтами – с просьбой высказать свою точку зрения. Полученные от них ответы Алексеев немедля переправлял в Псков, где находился царский литерный поезд. Все главнокомандующие осторожно и почтительно высказывались за отречение Николая II в пользу сына, мотивируя это прежде всего необходимостью единства страны, особенно в военное время. Главнокомандующий Северным фронтом (штаб в Пскове) генерал Н. Рузский доложил обо всем этом царю, присоединив и свое сходное мнение.

И царь решился. Это было утром 2 марта. Об этом составили две телеграммы: в Ставку и в Петроград. Но днем царь, никому ничего не сказав, изменил свое решение об отречении: престол по его новой мысли должен был перейти не к наследнику Алексею, что следовало по закону от 1797 г. о престолонаследии, а к брату – великому князю Михаилу Александровичу. Никто ни в свите царя, ни тем более в Государственной думе ничего не знал. Там, в Думе, в окружении Родзянко готовились направить кого-либо в Псков, чтобы убедить царя в целесообразности, необходимости отречения в пользу наследника и принять отречение.

Вызвались поехать один из лидеров партии «17 октября» («октябристов») А. Гучков и один из лидеров думской фракции «националистов» В. Шульгин. Об этом секретно было сообщено в Псков. Тут же, в Пскове две уже заготовленные телеграммы (в Ставку и в Петроград) о согласии царя на отречение были задержаны. Некоторые из окружения государя горячо убеждали Николая II подождать и выслушать прибывающих посланцев Думы, а уже потом решать окончательно. И он, видимо, согласился.

Днем 2 марта сверхсекретная миссия Гучкова и Шульгина началась: они выехали в Псков. Почему именно эти двое? Если говорить о Гучкове, то он был лидером партии «октябристов» – партии хотя и умеренной, но все же либеральной, оппозиционной. Существовал, однако, и личный момент. О нем в своих мемуарах пишет Н. Савич, секретарь фракции «октябристов» в Думе и глава ее военно-морской комиссии. Он хорошо знал Гучкова, считал его человеком талантливым, но весьма самолюбивым, даже тщеславным. В течение года (март 1910 – март 1911) Гучков был председателем III Думы и, как писал Савич, старался использовать этот пост для прямого «выхода» на царя, чтобы усилить свое влияние на всю внутреннюю политику. Поначалу он добился своего: отношения между ним и царем были вполне доверительными. Затем произошел срыв. Рассказ Гучкова о каком-то разговоре с Николаем II, в котором (разговоре), по словам Савича, было что-то личное, попал в печать. Произошло резкое охлаждение императора к Гучкову, а тот воспринял это как «кровную обиду». Неприязнь между Николаем II и Гучковым росла и, пишет Савич, «мало-помалу Гучков начал видеть в государе, в личных свойствах его характера, основную помеху благополучию страны».

Между прочим, Гучков был одним из активных «разоблачителей» Распутина и распутиниады. Он выступил с речью против «старца» с такой критикой, что даже во фракции «октябристов» ее расценили как «удар по алькову». «Было ясно, – пишет Савич, – что в Царском Селе этого не забудут». Действительно, когда однажды думских депутатов представляли царю, он сделал вид, что Гучкова не заметил, прошел мимо, не подав ему руки. И «ненависть между двумя людьми все время углублялась». По мнению Н. Савича, со стороны власти было сделано все, чтобы в IV Думу Гучков не прошел, но это могло лишь усилить оппозицию Гучкова. Неприязнь к царю он донес до февральских событий 17 года. Так что поездка во Псков за отречением Государя в определенной мере могла стать для Гучкова неким реваншем.

Ну, а Шульгин? Хотя он принадлежал к думской фракции националистов (монархисты умеренного толка), тем не менее, тоже находился в политической оппозиции: входил в так называемый «Прогрессивный блок» Государственной думы (здесь же были кадеты, октябристы и др.), требовавший ответственности правительства не перед царем, а перед Думой.

Сам Шульгин не раз обращался к той исторической поездке во Псков 2 марта 1917 г. Он, в частности, писал, что поехал во Псков, чтобы не допустить возможных тяжких обстоятельств отречения, не исключавших, якобы, даже цареубийства. На старости лет, уже прожив большую жизнь, в которой было все – борьба, страдания, потери, долгая тюрьма, – он видел в той поездке нечто мистическое. В Индии, писал он в 1966 г., судьбу называют «карма». Есть карма незрелая: ее человек еще может изменить. Но есть карма зрелая, она сильнее человеческой воли. «Император, который, по собственному признанию, не мог быть императором, должен был кончить отречением. А верноподданный (т. е. Шульгин – Г. И.), который глубоко скорбел о трагическом положении своего монарха, должен был быть около него в самую тяжелую минуту. Для чего? Для того, чтобы смягчить ее по возможности… Это была зрелая карма для них обоих, общая судьба…»

Но если отвлечься от мистики, думается, что в выборе Шульгина для поездки во Псков имелся и прагматический расчет. Те в Думе, кто санкционировал поездку Шульгина, рассчитывали и на то важное для них обстоятельство, благодаря которому можно было быстрее склонить царя к отречению: ведь если об этом во Пскове заговорит такой монархист, как Шульгин, значит, требование отречения есть чуть ли не всеобщее требование. Это, между прочим, давало и лишнюю гарантию безопасности лидерам Думы, силой обстоятельств оказавшимся во главе революционного Петрограда.

Наконец, вряд ли стоит сбрасывать со счетов тот факт, что как Гучков, так и Шульгин, направляясь во Псков, отлично сознавали, что едут «делать историю». Оба они, особенно, пожалуй, Гучков, были людьми политики – политики активной, даже в чем-то авантюрной. Гучков в молодости стяжал известность как дуэлянт, искатель военных приключений и опасностей. В 1899 г. в Южной Африке он воевал на стороне буров против англичан. В следующем году Гучков – в Китае, где в это время шло так называемое Боксерское восстание. В 1903 г. он воевал уже с турками в Македонии, а в 1904–1905 гг. участвовал в русско-японской войне. Шульгин был одним из думских златоустов, к тому же довольно ярким литератором. И, пожалуй, нет ничего удивительного, если они, Гучков и Шульгин, сами вызвались поехать во Псков. Они прекрасно понимали, что при любом исходе миссии их имена история сохранит. Но какую цену придется заплатить? Н. Савич свидетельствует, что мысль о возможной «кровавой бане» не покидала многих думцев даже 1 и 2 марта. Так что Гучков и Шульгин, отправляясь во Псков, проявляли и немалую смелость. В Думе совсем не исключали, что по приезде во Псков они могут быть и арестованы.

* * *

Уезжая во Псков, Гучков и Шульгин еще не знали, что после долгих колебаний, получив утром 2 марта телеграммы от главнокомандующих фронтов с просьбой отказаться от престола в пользу наследника, Николай II уже решился на отречение. Не знали и о новом варианте отречения: в пользу великого князя Михаила.

Поезд Гучкова и Шульгина подошел к станции Псков в полной темноте. Тускло горели лишь два-три фонаря. Флигель-адъютант царя А. Мордвинов, не дожидаясь полной остановки паровоза, вскочил на подножку последнего вагона, рывком открыл дверь и прошел в салон. Горел лишь огарок свечи. У далекой стены он с трудом различил две фигуры. «Оба были, видимо, очень подавлены, волновались, – вспоминал Мордвинов, – руки у них дрожали, когда они здоровались со мной, и оба имели не столько усталый, сколько растерянный вид».

Мордвинов быстро проводил прибывших в вагон царя. С собой Гучков и Шульгин привезли проект царского Манифеста об отречении в пользу сына, написанный ими, скорее всего, второпях, возможно, уже прямо в вагоне по пути во Псков. Но проект этот, составленный, по признанию Шульгина, далеко не лучшим образом, не понадобился. Когда Гучков начал говорить о том, что происходит в Петрограде, и убеждать Николая II отказаться от власти в пользу Алексея, присутствовавший здесь главнокомандующий Северным фронтом генерал А. Рузский наклонился к Шульгину и шепотом сказал: «Это дело уже решенное». Был уже готов и собственный царский Манифест, написанный в Ставке начальником дипломатической канцелярии и срочно присланный во Псков. В нем еще говорилось об отречении в пользу наследника-цесаревича, между тем, как мы знаем, днем 2 марта Николай II уже переменил отречение в пользу брата – великого князя Михаила Александровича. Но Рузский не знал об этом. Ответ царя явился совершенно неожиданным для всех. Он сказал, что, отказываясь от престола, решил передать его не своему больному сыну, а брату – великому князю Михаилу Александровичу. С точки зрения существовавших законов – это было неправомочное решение. Николай II не мог лишать наследника его права на престол (закон, установленный Павлом I). Впоследствии некоторые авторы (например, П. Милюков) готовы были усмотреть в этом «обдуманный подвох»: царь-де при перемене событий мог отказаться от своего псковского решения. Вряд ли это так. Никакого «подвоха» не было: Николай II хотел уберечь больного сына… После некоторого замешательства Гучков и Шульгин выразили согласие. Из этого видно, что первую половину своей миссии – добровольное отречение и уход от власти Николая II – они считали главной; вторая часть – воцарение нового монарха (тем более, что речь шла все о том же Михаиле Александровиче) – в страшной сумятице тех дней виделась им менее важной. Однако уже ближайшие события показали весь трагизм решения, «согласованного» во Пскове.

Рано утром 3 марта некоторые лидеры Думы тайно приехали к Михаилу Александровичу, находившемуся в квартире князя Путятина на Миллионной, 12. Здесь предполагалось решить судьбу российской монархии. Если еще днем 2 марта думцы в телеграммах Родзянко пределом своих требований выставляли отречение Николая II в пользу сына, то за прошедшие менее чем сутки мнения среди них разделились. Одни считали, что Михаил Александрович должен принять престол и сохранить монархию как символ исторической государственности. Другие в передаче престола Михаилу Александровичу увидели шанс ликвидации монархического строя. Первую точку зрения наиболее активно отстаивал П. Милюков, вторую – А. Керенский. Вскоре на Миллионную прямо с вокзала прибыли вернувшиеся из Пскова Гучков и Шульгин. Гучков поддерживал Милюкова, Шульгин (по имеющимся данным) почти все время молчал.

Выслушав разные точки зрения, Михаил пригласил в соседнюю комнату главу Временного правительства Г. Львова и председателя Думы М. Родзянко. О чем они там говорили – неизвестно. Но через некоторое время великий князь вышел к собравшимся и со слезами на глазах сказал, что решил не принимать престола до постановления Учредительного собрания, которое должно было быть созвано Временным правительством.

Что повлияло на такое решение? Страстная речь Керенского, возможные увещевания Родзянко, крайне болезненное состояние Михаила Александровича (в это утро у него обострились язвенные боли)?.. Но слово было сказано. Нет, не столько отречение Николая II, сколько отказ Михаила Александровича принять престол положил конец монархии в России. А Учредительное собрание фактически так и не состоялось.

Прошло более 12 лет, и «эхо» отречения во Пскове отозвалось в так называемом «Деле Академии наук» (октябрь 1929 г.). В библиотеке Академии наук (Ленинград) обнаружили некоторые «неучтенные» властью документы, в том числе подлинники Манифестов Николая II и Михаила Александровича об отречении от престола. Главную ответственность возложили на известного историка С. Платонова, а также на целый ряд его коллег. По версии ОГПУ, они входили в монархическую организацию, целью которой являлось свержение Советской власти и установление конституционной монархии во главе с бывшим учеником Платонова – великим князем Андреем Владимировичем. Последовали аресты и ссылки цвета русской исторической науки (С. Платонов, М. Любавский, Е. Тарле и др.).

Шульгин не раз обращался памятью к той холодной, ветреной ночи на глухой псковской станции, где решались исторические судьбы России. Среди множества деталей в его сознании запечатлелась одна, казалось бы, совсем маловажная. Когда все уже было кончено, и Гучков с Шульгиным, усталые, в помятых, как приехали, пиджаках вышли из вагона бывшего царя, к Шульгину подошел кто-то из свиты. Прощаясь, он тихо сказал: «Вот что, Шульгин, что там будет когда-нибудь, кто знает. Но этого «пиджачка» мы вам не забудем…»

Реклама
 

14 responses to “ШУЛЬГИН

  1. Николай Волков

    Декабрь 8, 2012 at 18:47

    Замечательный очерк, спасибо. А вы все же посмотрели потом «Перед судом истории»? Фильм уже выложили в Youtube. К слову, сцена, где Шульгин спускается по трапу самолета там есть. Значит, или он летал, или таки подыграл сценаристу.

     
    • esokoloff

      Декабрь 8, 2012 at 20:21

      Думаю, что он подыграл сценаристу, как и в сцене с выпускниками — она не могла быть спонтанной. Для меня главное, что в этом фильме Шульгин говорил, что думал. Потому фильм и не шел не большом экране.

       
      • Николай Волков

        Декабрь 8, 2012 at 20:34

        Вы правы. Фильм создает удивительное ощущения путешествия в прошлое. Манеры речи Шульгина, жесты, тактичность вызывают искреннюю симпатию. Потрясающе. Фигура «историка» на его фоне выглядела жалко. После просмотра немедленно прочел статью Шульгина — «Украинствующие и мы». Сегодня она уже выглядит наивно, как и большинство его социально-политических воззрений. Тем более печально, что глядя на современных политиков (я живу в Киеве), его просто не с кем сравнить. Словом, завидую вам иррационально)

         
  2. esokoloff

    Декабрь 9, 2012 at 01:46

    Дорогой Николай, очень интересный получается разговор. По сравнению с современными политиками Шульгин, в самом деле, гигант. Но не без упрека. Когда я к нему ездил во Владимир, я был желторотым юнцом, с колоссальными пробелами в истории. Не спросил главного: как он сейчас относится к своему участию в «Прогрессивном блоке»? Когда я в 1974 году я посетил Киев. пытался найти здание, где была редакция «Киевлянина», его дом (Шульгин назвал мне адреса)… Нашел окрестности, но не дома. Но после долгих поисков обнаружил могилу его матери и отчима на Байковом кладбище. А на днях наткнулся на фотографию, где я показываю ему снимок этих могил. В прошлом году во время моего визита в Киев попытка вновь найти эти могилы закончилась фиаско: все кладбище перекрыто оградами, пройти невозможно. А тогда я ходил по нему вдоль и поперек. Меня радует, что в Киеве живут люди, вроде Вас, с исторической памятью. При всем развале на территории бывшей Российской Империи, на мой взгдяд, Киев в чем-то более русский город, чем Москва. Как-никак, матерь городов русских… О политиках и приспособленцах мы, понятно, не говорим.

     
  3. Николай Волков

    Декабрь 9, 2012 at 16:00

    Здание редакции «Киевлянина» снесли еще в советское время, на его месте жилое здание. А вот одноэтажный особняк напротив, где он жил, вероятно, сохранился (если бы знал адрес, мог бы утверждать совершенно уверенно). Захоронения родителей Василия Витальевича сохранились до сих пор. В прошлом году их посещал известный киевский историк Михаил Кальницкий. Вот изображение надгробья — http://i082.radikal.ru/1106/0b/83dfcf0dea3d.jpg

     
  4. Константин

    Февраль 12, 2013 at 13:01

    Благодарю, Евгений, за захватывающее повествование! Действительно, ты успел пообщаться со многими интересными людьми, бывшими свидетелями, а порой и полноправными участниками великих событий российской истории. Было бы замечательно сформировать архив таких встреч, тем более, что их было немало. С дружеским приветом, Контантин из Москвы.

     
  5. Mikhail Tyurenkov

    Октябрь 15, 2014 at 06:59

    Уважаемый Евгений, огромное Вам спасибо за интереснейший очерк!
    Давно интересуюсь судьбой В.В. Шульгина и ранее уже находил сведения о его сыне Димитрии, почившем в 94-летнем возрасте. Как находил и то, что у последнего был сын Василий. А были ли внуки? То есть продолжается ли прямая линия Шульгиных?
    Буду благодарен ответу.
    С поклоном,
    МТ

     
    • esokoloff

      Октябрь 15, 2014 at 13:37

      Уважаемый Михаил! Спасибо за интерес к очерку о Шульгине. Когда мы договаривались о встрече с Димитрием, то первоначально планировали встретиться у его сына Василия, если я не ошибаюсь, в районе Филадельфии. Потом не получилось, и я поехал к Димитрию в Бессемер. Так я с Василием не познакоился, и о его семье ничего не знаю. Позднее в Вермонте я познакомился с Ольгой Матич, профессором славистики из Калифорнии. Она дальняя родственница Шульгина, собиралась писать о нем книгу. Так и не написала. Постараюсь с ней связаться, мне и самому интересно. Моя же переписка с В.В. постепенно сошла на нет: у нас были слишком разные жизни, хотя я до сих пор с теплотой вспоминаю время, проведенное у него. Я даже не знал, когда он умер. А откуда Вы это узнали? С сердечным приветом, Евгений.

       
      • Mikhail Tyurenkov

        Октябрь 15, 2014 at 14:53

        Все-таки в России еще есть люди, кому дорога память В.В. Шульгина. Буквально сегодня я общался по телефону с отцом Варсонофием (Хайбулиным), который, слава Богу, еще жив. Мой друг профессор Александр Репников несколько лет назад выпустил книгу «Тюремная одиссея Василия Шульгина» (сборник материалов следственного дела и дела заключенного), а другой мой знакомый Святослав Рыбас в этом году издал биографию Шульгина в знаменитой серии ЖЗЛ. Конечно, нас не так много, но мы стараемся узнать о жизни Василия Витальевича (в том числе его последних годах) как можно больше. И конечно, Ваши воспоминания, как крестника Шульгина, особенно ценны.
        Кстати, может, у Вас сохранились еще какие-нибудь фотодокументы, помимо приведенных в этом очерке? Был бы очень благодарен любой информации.
        С поклоном,
        МТ

         
  6. Mikhail Tyurenkov

    Октябрь 15, 2014 at 15:08

    P.S. Кстати, в Интернете есть информация, что в городке Честертаун (Мэриленд) проживает Г-н Vassily Schulgin. Возможно, это и есть внук Василия Витальевича и сын Димитрия?

     
    • esokoloff

      Октябрь 15, 2014 at 15:37

      Уважаемый Михаил, Вы меня приятно удивили — насколько Вы — «в теме»! Во-первых, огромный от меня заочный привет о.Варсонофию. Мы с ним лично не встречались, но В.В. его часто упоминал: было очевидно, что это не праздный посетитель, коих было много, а близкий ему человек. Книга Репникова у меня есть: добротная, хорошая работа. А вот о биографии С.Рыбаса я узнал только от вас (сказывается физический отрыв от родной земли — я живу в Монреале — не за всем успеваешь следить). Я ее уже заказал. У меня точно есть фотография В.В. с большой, пойманным им рыбой в Югославии, а также фотография его жены — я делал для нее рамку. К сожалению, они зарыты в моем фотоархиве, которые еще предстоит разобрать. Когда найду — непременно с Вами поделюсь. А пока постараюсь связаться с Ольгой Матич. Василий Шульгин в Честертауне, скорее всего, сын Димитрия. По географии подходит. Надеюсь, он говорит по-русски. Димитрий Шульгин общался со своей женой Сью по-русски. Она, будучи американкой, его выучила в совершенстве!

       
      • Mikhail Tyurenkov

        Октябрь 15, 2014 at 16:00

        Еще раз огромное Вам спасибо!
        Отцу Варсонофию о Вас обязательно расскажу. Наверняка и он Вас заочно знает, хотя прошло уже почти 39 лет с момента кончины Василия Витальевича. Буду очень рад и благодарен, если не откажетесь и дальше делиться своими чрезвычайно интересными воспоминаниями.
        На всякий случай мои контакты:
        tyurenkov@gmail.com
        +79263392778
        С поклоном,
        МТ

         
  7. Mikhail Tyurenkov

    Октябрь 15, 2014 at 15:25

    P.P.S. Если Вы еще не встречали, вот один из снимков могилы Василия Витальевича и Марии Дмитриевны Шульгиных в Байгушах под Владимиром:

     
  8. esokoloff

    Октябрь 15, 2014 at 15:41

    Спасибо за столь замечательное дополнение!

     

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

 
%d такие блоггеры, как: