RSS

ЮДИФЬ МАТВЕЕВНА КАГАН

15 Янв

УЧИТЕЛь И ДРУГ

Юдифь Матвеевна Каган

Юдифь Матвеевна Каган (1924-2000)

Бывают в жизни встречи, которые меняют жизнь. Когда Ю.М.Каган впервые вошла в нашу аудиторию московского инъяза, чтобы преподать нам первый урок латыни, особого впечатления она не произвела. Грузная, довольно сильно прихрамывающая женщина, говорящая ясным тихим голосом, правда, с бросающимся в глаза достоинством на лице и – как бы не из этого мира. Это почувствовалось сразу. Окружавший нас мир был полон лишней суеты, далеко не всегда связанной с занятиями. Лично я с нетерпением ждал уроков латыни, ибо полюбил классическую историю еще с пятого класса, когда мы проходили историю древнего мира. Уроки Юдифи Матвеевны давали больше, чем просто латынь. Занимались мы по учебнику, одним из авторов которого была она сама, и он выгодно отличался от других учебных пособий тем, что давал сравнения с русским, французским, английским и немецким языками. УчебникЭто было самое настоящее сокровище  за 92 советских копейки. В конце учебника были латинские крылатые слова и выражения, различные тексты, в том числе и Gaudeamus, который вся наша группа выучила и громко распевала во время работ на картошке. Не помню, было ли это заданием – выучить средневековый студенческий гимн, — или же мы это сделали по своей инициативе, но за каждым изучаемым текстом всегда стоял рассказ  Юдифи Матвеевны. Иногда она давала нам то, что программа не предусматривала.  На одном из уроков она принесла текст молитвы Ave Maria и прочла нам его, присовокупив, что этот текст уже давно принадлежит мировой истории и культуре. Я его тотчас переписал и на другой день уже знал наизусть.

Помню, как сдавал ей экзамен, почему-то не в аудитории, а на кафедре классических языков. На попавшиеся  по билету вопросы ответил благополучно. На очереди были латинские крылатые слова.  Мне в свое время удалость достать их словарь, и я учил выражения по своему усмотрению, забыв, что есть обязательный список. Я предложил Юдифи Матвеевне своеобразную сделку: за каждое обязательное выражение, которое я могу не вспомнить, я называю три других. Вспомнил все, но тотчас последовала просьба назвать и другие, которые я знал. Я назвал дюжину, после чего был прерван. Юдифь Матвеевна поблагодарила меня и попросила прочесть что-нибудь наизусть. Я прочел Гаудеамус. «Знаете еще что-нибудь? – спросила  она. «Катулла, к  Лесбии: Ille mi par esse deo videtur, ille, si fas est, superare divos…» Прочел все конца. – «А еще? – Хотите Ave Maria? – Пожалуй, не надо» – а потом оглянулась, увидала, что поблизости никого нет и сказала: «Все же прочтите…» После этого взяла зачетку и  поставила в ней «отлично» со словами: «Этой комедии можно было бы не устраивать…» На самом деле она была не права. Если бы мне попался вопрос о сложных предложениях с частичкой «ut», я бы экзамен провалил.  Так и не освоил этот грамматический  раздел до конца.

За полтора года латынь не выучишь. Потом курс латыни в инъязе и вовсе сократили до одного года. А как ее учили до этого! Мой друг, давно уже покойный монреальский профессор Ростислав Владимирович Плетнев рассказывал, что когда его учитель Николай Онуфриевич Лосский приехал в 20-х годах в Прагу со своей лекцией, то встал вопрос о языке. Русский студенты не знали, немецкий не годился по политическим соображениям… Лосский прочел лекцию на латыни, а студенты сидели и записывали! Мне было жалко терять даже те скромные знания латыни, которые у меня были, и я попросил Юдифь Матвеевну позволения присутствовать на ее уроках, которые она давала для вечернего отделения педагогического факультета. На меня обратили внимание студентки – на вечернем отделении были сплошь девочки. Одна из них игриво и так, чтобы я слышал, спросила Юдифь Матвеевну: «Это что, отстающий? – Да нет, скорее эксперт», — ответила она.

А потом у меня начались неприятности с КГБ. Когда стало известно, что меня таскали на Лубянку, в глазах некоторых я превратился в изгоя. Сталкиваясь со мной в коридоре, знакомые делали вид, что меня не замечают. Самое интересное, что большинство студентов, в том числе мои товарищи из трех немецких групп, меня, как ни странно, все же исподволь, а то и прямо, поддержали. В этот период Юдифь Матвеевна, встречая кого-нибудь из студентов моего потока, непременно справлялась обо мне и всегда передавала мне большой привет. Тогда же начались наши встречи вне института.

Здание МГПИИЯ им.Мориса Тореза на Остоженке, в те времена - Метростроевской.

Здание МГПИИЯ им.Мориса Тореза на Остоженке, в те времена — Метростроевской.

Она пригласила меня к себе домой. Тогда она еще жила близ Зачатьевских переулков недалеко от Остоженки, где находился наш инъяз. Рассказала  о том, как Михаил Бахтин, нарушив условия ссылки в конце 1937 года тайно приехал на похороны ее отца, философа «Невельского кружка» и культуролога Матвея Исаевича Кагана. Видимо, он остановился в той самой квартире.

Еще из воспоминаний об отце. Приходит маленькая Юдя из школы и начинает рассматривать на свет свой пионерский галстук. «Ты что делаешь?, — спрашивает ее отец. – А нам сказали, что там может просвечивать портрет Троцкого. – Да ты посмотри в окно. Вон та туча тоже напоминает портрет Троцкого!» «Я сразу все поняла», — сказала Юдифь Матвеевна. Подобных рассказов было много. Потом я бывал у нее уже на новой квартире, на проспекте Вернадского. Помню, пришел, и радостно прочел только что ходившее в самиздате стихотворение А.Галича о Евтушенко. Галич критиковал «дозированное фрондерство»  маститого советского поэта: «Лишь кружит на своей карусели сам себе опостылевший конь! Ни печали не зная, ни гнева, по-собачьи виляя хвостом, он кружит все налево, налево, и направо, направо потом». «Женя, никогда не учите плохих стихов!», — прокомментировала мое чтение Юдифь Матвеевна.  Во время одного из таких посещений на квартире оказался какой-то киновед и обсуждался только что ограниченно вышедший в прокат фильм Тарковского «Зеркало».  Фильм мне показался интересным, но смутило варварское перевертывание страниц старинной книги. Киновед разбил фильм вдребезги. Он рассказал о том, что у кого Тарковский заимствовал. В частности, если не ошибаюсь, разлитое молоко – у Вайды. Я упомянул о стихах Арсения Тарковского в этом фильме. Они мне понравились. Тогда Юдифь Матвеевна достала с полки тонкую книжечку стихов Тарковского из серии «Библиотека поэта» и прочла первое же стихотворение. Оно заканчивалось фразой, которую воспроизвожу по памяти: «… и счастлив я, что Ленина читал не в переводе». «Все, по моему,  понятно — сказала Юдифь Матвеевна и добавила: это так называемый «паровозик». Без него сборник не напечтали бы».  От себя добавлю, что Марина Цветаева, единственная из поэтов того времени, даже на краю гибели не была согласна на «паровозик».

Юдифь Матвеевна не была диссидентом в общепринятом смысле этого слова. Она просто была сама собой.  В те мои последние инъязовские дни она мне рассказала об одном эпизоде. Ей вдруг сообщают, что она назначена агитатором группы. Юдифь Матвеевна отказывается по причине того, что она не понимает, что это такое. Ей предлагают обратиться за разъяснением в партком. «Представляете, Женя, — возмущается Юдифь Матвеевна – есть двери, которые я не  открываю: мужской туалет, партком»… А потом был рассказ о том, как она на кафедре уединялась с одним из интересных ей сотрудников, они просто сидели и тихо беседовали. Это было замечено другими. Наконец, один из коллег раздраженно спросил: «О чем Вы там все время шепчетесь? – А Вы знаете, у нас любовь!» – ответила Юдифь Матвеевна. Помятуя о ее физическом недуге, вообразить себе такое было невозможно, но ответ был не в бровь, а в глаз. Иногда она вскользь касалась своего состояния. Позже, когда она приехала ко мне в гости в Монреаль, я поселил ее с матерью в большой библиотеке на втором этаже большой квартиры, которую мы снимали вместе  с моим коллегой по радио и другом еще с инъязовских времен Юрием Боголеповым.  Другой комнаты для гостей не было. В первое же утро после приезда, с трудом спускаясь по довольно крутой лестнице, Юдифь Матвеевна сказала: «Я поняла, что это лестница мне страшна. Из такой библиотеки я вообще могу не выходить. Рванулась было к дневникам Троцкого, а потом отложила – эта публика меня совершенно не интересует…»  В другой раз, вспоминая свою военную юность, Юдифь Матвеевна сетовала на то, что у нее от голода кружилась голова, и при этом она ни на грамм не похудела. Ей было стыдно перед окружающими за свою полноту…  Однажды она вспомнила, как я, еще будучи студентом, задал ей вопрос: не потому ли  в Спарте, в отличие от Афин,  не было ни философов, ни драматургов, ни скульптуров, что спартанцы сбрасывали хилых младенцев в пропасть?  Я задал этот вопрос безотносительно к ней самой, но он ей запомнился.

Весной 1975 года стало очевидным, что диплома в инъязе мне не видать, как своих ушей. Моего друга, Юрия Боголепова, которого тоже вызвали на Лубянку, просто не допустили к экзамену по французскому языку, хотя он уже защитил диплом. К тому же, по примеру Юдифи Матвеевны, я стал вести себя так, как будто советской власти в России нет. Например, подходят ко мне со списком участников коммунистического воскресеника, устраиваемого ко дню рождения Ленина, требуют расписаться, а я в ответ: «Господь с вами, какой воскресник? У меня Пасха».  Человек немеет, уходит с вытращенными глазами, а мне – ничего. Но надо было решать, что делать дальше. Сидим с Юдифью Матвеевной в пустом актовом зале, я ей говорю, что думаю об отъезде. «Вот этого совета я дать не могу… Я в ответ: —   Понятно, что тут я останусь без образования … – Без образования Вы не останетесь. Я буду преподавать Вам латынь, Шайкевич – языкознание. (Известный лингвист Анатолий Янович Шайкевич был в инъязе доцентом кафедры общего языкознания, студенты его боялись, как огня, так как сдать ему экзамен было чрезвычайно трудно). – Но на что мне жить? – Я буду брать у Вас уроки немецкого». Вот так номер! Мне будут преподавать бесплатно, и в то же время Юдифь Матвеевна была готова делиться со мной своей скромной преподавательской зарплатой! Позднее я узнал, что Юдифь Матвеевна справлялась в МГУ, не могут ли они взять меня на факультет классических языков. Ответ  был отрицательным.

Итак, я оказался в Австрии, затем в Канаде. С оказией мне удалось переслать Юдифи Матвеевне пластинку Карла Орффа Carmina Burana на латинском языке, да еще и с текстами. Потом она мне сказала, что это был по тем временам очень ценный для нее подарок. В другой раз, будучи в Риме, я осмелился послать ей открытку с видом Форума, без обратного адреса, но с припиской: «…на этом месте даже пыль на ботинках кажется священной…» Как выяснилось потом, открытка дошла благополучно. Во времена перестройки контакты наши возобновились, и я пригласил Юдифь Матвеевну и ее мать Софью Исааковну к себе в гости в Канаду. Они с радостью приняли приглашение, и в 1989 году мы провели несколько чудных недель в беседах, в поездках, в интересных встречах.

На даче у бывшей начальницы русской секции Радио Канада Елены Георгиевны Лебедевой. Слева направо: автор, Софья Исааковна, Юдифь Матвеевна, моя мать Клавдия Ивановна Павлова, Елена Георгиевна и муж ее сестры  Юрий Карташев.

На даче у бывшей начальницы русской секции Радио Канада Елены Георгиевны Лебедевой в местечке Роудон под Монреалем. Слева направо: автор, Софья Исааковна, Юдифь Матвеевна, моя мать Клавдия Ивановна Павлова, Елена Георгиевна и муж ее сестры Юрий Карташев. Снимок Марины Георгиевны Карташевой.

в Роудоне под Монреале

Выехали даже в Вермонт, к моему другу Глебу Глинке, адвокату и сыну известного поэта второй эмиграции с таким же именем — Глеб Глинка. Сейчас Глеб-младший живет в Москве, преподает юриспруденцию, если я не ошибаюсь, в МГИМО, а  его  жена – известная в Москве, как Доктор Лиза, получила недавно премию за спасение больных детей на Донбассе. В тот приезд в Вермонт выяснилось, что Юдифь Матвеевна не только знакома с жившей в Москве родной сестрой Глеба, но что мы все имеем много общих знакомых. «Какой ужас, — воскликнула тогда Софья Исааковна. Вы представляете себе, как тонок слой русской интеллигенции, если мы все друг друга знаем!».

Софья Исааковна, как и ее дочь, была удивительным человеком.  В время одного разговора о русском народе Юдифь Матвеевна сказала что-то такое, на что ее собеседница из Австрии воскликнула: «Как Вы можете так говорить о русском народе? Это же народ-богоносец! – А может быть, чертоносец?» – ответила Юдифь Матвеевна. Софье Исааковне показалось, что я могу на это обидиться. Улучив минутку, она крепко схватила меня за локоть и сказала: «Не слушай Юдю, русский народ – замечательный народ!»  Я только улыбнулся: по мне, русский народ может быть как богонсцем, так и чертоносцем… В истории проявлялось то и другое.  В другом эпизоде, когда я повез моих гостей в город Квебек и мы ехали по острову Орлеан, зашел разговор о возможности отъезда из СССР. В конце 80- жизнь там была очень тяжелой, и многие думали об отъезде. «Куда ехать, в Израиль? – размышляла Юдифь Матвеевна. – Это не мое, я восприняла мир через русское слово. А потом – и это было вовсе неожиданно – там слишком много евреев!».  Не обходилось без обсуждения положения в России. Юдифь Матвеевна вспомнила, как решила все-таки послушать Горбачева. Тогда все следили за заседаниями Верховного Совета. По ее словам, послушала и пришла к выводу: как же он все-таки глуп!

Как много переговорилось и переслушалось за моим обеденным столом в Монреале! Помню, я поставил кассету, на которой поэт Александр Сопровский читает свои стихи. Кассету привез из Москвы для передачи жившему тогда в Монреале Бахыту Кенжееву писатель Василий Аксенов, а я сделал себе копию. Среди прочего там был венок сонетов, посвященный Бахыту. Видимо, Саша Сопровский отвечает на аналогичное послание своего друга: «Вернись, вернись, туристом-ротозеем. Еще не стал концлагерь наш музеем, еще не наведен тут марафет…» Стихи Сопровского  Юдифи Матвеевны очнь понравились, и она упомянула об этом эпизоде в своих воспоминаниях, опубликованных в одном из сборников альманаха «Минувшее». На следующий год Саша Сопровский трагически погиб.

Но больше всего было в доме разговоров о Марине Цветаевой. Софья Исааковна дружила с Анастасией Цветаевой еще с начала 30-х годов, а Юдифь Матвеевна незадолго до приезда в Канаду опубликовала книгу об отце Марины, Иване Владимировиче Цветаеве. Надпись на книгеКнига эта, с дарственной надписью как от автора, так и от Анастсии Ивановны, была ценнейшим подароком, сделанном мне Юдифью Матвеевной. Позднее, уже во время моего приезда в Москву в августе 1991 года, Юдифь Матвеевна познакомила меня с Анастасией Цветаевой лично.

А.И.Цветаева и Ю.М.Каган

А.И.Цветаева и Ю.М.Каган

В Москве, 1991год.

В Москве, 1991год. Cнимок автора.

Тогда же, в Монреале,  я попросил Юдифь Матвеевну прочесть лекцию о Марине Цветаевой для своих друзей, что она охотно сделала. К сожалению, лекция оказалась длиннее видеокассеты, и мы записали ее в два приема. Во время второй записи кассета тоже кончилась, но все же отрывок из той записи я помещаю на своем  блоге ниже.  Помог мне извлечь этот клип один из моих друзей.  «Это же рассыпанные бриллианты!» – сказал он, прослушав  часть лекции. По его мнению, всю лекцию нужно собрать воедино, снабдить фотографиями и сделать целый фильм. Надеюсь, это когда-нибудь нам удастся.

Юдифь Матвеевна говорила  о Марине Цветаевой с предельной откровенностью, называяя ее при этом уважительно исключительно по имени-отчеству. Великолепная поэтесса в жизни совершила много такого, о чем не хотелось бы упоминать. В частности, Цветаеву не красит отношение к своей младшей дочери Ирине, умершей в 1920 году от голода в Кунцевском приюте. Когда я показывал запись этой лекции на семинаре о Марине Цветаевой в Русской Школе Норвичского университета в Вермонте, известные цветаевоведы М.Белкина и А.Саакянц были очень недовольны. Они боготворили Цветаеву и не хотели слышать о ней ничего отрицательного. Софья Исааковна как то сказала об Анастасии и Марине: «Чего только эти девочки не творили!» А Юдифь Матвеевана выразилось о Марине Цветаевой еще резче: «На ком только талант не живет!»  Для Юдифи Матвеевны великий талант не отменял нравственности.

Юдифь Матвеевна много рассказывала о непростых  отношениях Марины со своим отцом,  Иваном Владимировичем Цветевым. Был такой эпизод. Войдя в комнату Марины, отец увидел, что она вынула из оклада висевшей в углу иконы образ и заменила его портретом Наполеона. Отец инстинктивно рванулся к иконе, но Марина загородила ему проход: «Не трожь!» Хорошо, Марина, — ответил отец — но помни: люди, у которых нет ничего  святого, часто кончают с собой…»   В конце своей жизни Марина Цветаева, многое поняв, так написала о поколении своего отца: «До последнего часа обращённым к звезде — уходящая раса, спасибо тебе!» Именно раса, даже не племя.  К именно этой уже почти ушедшей расе принадлежала и моя учительница латыни Юдифь Матвеевна Каган.

1.Интервью Ю.М.Каган Международному Канадскому Радио о ее книге «И.В.Цветае». Жизнь. Деятельность.Личность.Москва, «Наука», 1987г.: Запись 1989г.

2.Интеврью Ю.М.Каган Международному Канадскому Радио о М.М.Бахтине, 1989:

 

3.Видео. Отрывок из лекции Ю.М.Каган в Монреале: http://bit.ly/1wemqtZ

4. Александр Сопровский — Бахыту Кенжееву и прочее. 1983 г.

Advertisements
 
 

One response to “ЮДИФЬ МАТВЕЕВНА КАГАН

  1. Elena Armand

    Январь 20, 2015 at 09:56

    Спасибо, Женя! И за Юза тоже!

     

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

 
%d такие блоггеры, как: