RSS

АВГУСТОВСКИЙ ПУТЧ 91-ГО

22 Авг

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Евгений Соколов

АВГУСТОВСКИЙ ПУТЧ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Приближение судьбоносных августовских дней 1991 года ощущалось загодя. Союз лихорадило. Многотысячные демонстрации на улицах Москвы, парад суверенитетов больших и малых республик, пустые полки магазинов, явная беспомощность Горбачева, протестный уход в отставку министра иностранных дел Шеварнадзе с предостережением о грядущем перевороте, истеричные репортажи Невзорова в его «600 секундах» – все это свидетельствовало о большом кризисе власти.

Эмигранты поневоле воспринимали эти события как бы со стороны. Чтобы по-настоящему почувствовать серьезность положения, надо было все-таки находиться там. Меня лично в них окунул весной того памятного года поэт Бахыт Кенжеев, с которым мы в те времена жили в одном доме на улице Шампань. Он только что вернулся из России и  подробно рассказывал о своих ощущениях. Завершил он свое повествование почти пророчески: «Я не знаю, что будет, но что-то произойдет. Так дальше продолжаться не может». Помню, что я ему сразу поверил.

В августе я должен был выехать во Францию для работы по обмену на Международном французском радио. Уезжая из России в 1975 году, я для себя решил, что на исторической родине ноги моей не будет до тех пор, пока там у власти находятся коммунисты. Официально они еще вроде бы еще и правили, но на территории Российской Федерции указом Ельцына деятельность компартии в государственных органах, учреждениях и организациях РСФСР была приостановлена, а 20-го августа должно было состояться подписание нового Союзного договора. Обновленный союз должен был стать страной, за сохранение которой две трети жителей СССР  проголосовали на прошедшем незадолго до этого референдуме. Это событие наверняка задвинуло бы компартию на задворки истории. Дни всесилия  КПСС и Лубянки были сочтены. Такие мысли позволили мне покривить душой и приехать чуть раньше. Таким образом,  я купил железнодорожный билет с приездом  в Россию за день до подписания Союзного договора.

Отправился я  ходившим еще тогда поездом «Париж-Москва».  Не буду описывать чувства, которые у меня были, когда на польско-советской границе мимо окна проплыл столб с гербом СССР. Политэмигранты, которые были вынуждены покинуть Россию без всякой надежды на возвращение в обозримом будущем, наверное, меня поймут. Я не был на родине 16 лет.

Первое знакомство с Россией – цех мастерской, куда загнали поезд для смены колес. Я подошел к окну покурить. Внизу сновали мрачные рабочие. Заметив меня с сигаретой, один из них подошел к окну. «Дай закурить, вот до чего сволочи довели — курева нет», — зло процедил он. Я протянул ему сигарету, и вдруг все рабочие, что были рядом, рванулись к окну поезда. Я стал раздавать сигареты, и тут мне грубо бросили: «Что жмешься – давай все!». Вдруг я почувствовал дыхание классовой ненависти, исходящее от этих людей. Будь их воля – они разнесли бы этот вагон вместе со всеми, кто там находился, в щепы. Видимо, они меня приняли за очередного торгаша, которые тогда уже курсировали туда-сюда с баулами добра. От неожиданности я выронил пачку «Benson & Hedges» из рук, часть сигарет рассыпалась. Они быстро их собрали, сразу закурили, и занялись своим делом, уже ни разу не взглянув в сторону моего окна.

Вечером я беседовал с проводниками. Мы подружились с ними. Я угощал их водкой, они меня – борщом. Все разговоры шли о том, что же будет дальше. «Будет переворот», — уверенно сказал один из них. «Да кто его  способен совершить? — возразил я, —  Не вижу таких людей». С тем и легли спать.

Ранним утром 19-го августа меня разбудил громкий стук в дверь. «Жень, вставай, переворот!» Я, еще не  отоспавшийся от смены континентов, послал проводника с его шутками куда подальше, но сразу же проснулся, когда он мне сказал: «Да нет, честно. По радио музыку играют…» Музыка по радио – это в Союзе дело серьезное. Так бывало, когда кто-нибудь умирал, но официально об этом еще не объявляли.

За окном мелькали унылые белорусские пейзажи. Вот стоит корова, вот идет баба с ведром… По радио играет классическая музыка, и никто вокруг не подозревает, что страна под названием СССР на самом деле уже умерла…

На Белорусском вокзале царила обычная суета. Сновали носильщики, но все были заняты, пока я одному из них не сказал, что дам доллар. Носильщик тотчас остановился, как вкопанный, напрочь забыв о том, что он уже кем-то был нанят. Один доллар в те дни в Москве стоил много.

На вокзале меня встречал знакомый бизнесмен  Юрий Константинович Метлин. Он мне сообщил о перевороте таким тоном, как если бы поведал о том, что в Москву неожиданно нагрянул с гастролями какой-то необычный цирк.


По старой московской традиции, любой путешественник, прибывающий в Москву, первым делом должен направиться к иконе Иверской Божьей Матери, которая до революции находилась в часовне  у Воскресенских ворот при въезде на Красную площадь. Большевики эту часовню снесли, сейчас она уже восстановлена, но тогда, в 1991 году, Чудотворная икона хранилась в Храме Воскресения Христова в Сокольниках. Первым делом я велел таксисту поехать к этому храму.

Когда я эмигрировал на Запад осенью  1975 года, по дороге в аэропорт я заехал в Воскресенский храм приложиться на прощание к иконе и поставить свечку. В те времена там пел замечательный хор слепых. Когда я открыл дверь храма и вошел внутрь, хор как раз пел одну из Заповедей Блаженства: «Блажени изгнани правды ради, яко тех есть царствие небесное». Я воспринял это, как знак Свыше.

На сей раз храм был закрыт. Вокруг — никого, только старушка перед запертыми дверьми клала поклоны. Может быть, и она пришла помолиться у Чудотворного образа?  Московская картинка 19 августа 1991 года так и стоит у меня перед глазами: моросящий дождь и старушка, кладущая поклоны у  закрытого храма.

СУДЬБОНОСНЫЕ АВГУСТОВКИЕ ДНИ

19 АВГУСТА

Cразу же после прибытия 19 августа 1991 года в Москву, бросив чемоданы на квартире своего приятеля,  я рванулся в центр города. Решил выйти на Пушкинской, станции метро, построенной уже после моего отъезда из России. Первое, что увидел при выходе, это группу милиционеров, которые по транзистору слушали обращение ГКЧП. Послушал и я. Звучало бледно.

На главной улице города людей немного.

Тверская вниз к Кремлю была перекрыта, но народа на улице было мало. Куда подевались участники многотысячных демонстраций, которые еще не так давно прокатывались по улицам Москвы?  Было ощущение, что путч городом принят. Около меня возникла какая-то суета. Раздавали знаменитое обращение Ельцина с непризнанием ГКЧП. Прочел – написано хорошо. Стало ясно, что просто так дело не кончится.

«Надо ехать к Белому дому», — послышалось рядом. Тогда я даже не знал, что это такое. Там – Ельцин, там центр сопротивления. К сожалению, я дал клятвенное слово своему приятелю, что вечером хотя бы ненадолго заеду на день рождения его жены. Так что я продолжил движение вниз по Тверской. Когда поравнялся со зданием Моссовета, где народу было больше, по улице неожиданно пустили транспорт. Раздались возмущенные крики, но я видел, что перекрывать улицу не имело смысла – для тех, кто там был, вполне хватало и тротуаров.  Я беспрепятственно дошел до Манежной, легко миновав заставу из БТР. Они просто перегораживали въезд на площадь. Пешеходы проходили свободно. На борту одной из машин я заметил то самое воззвание Ельцина, которое было у меня в кармане. Кто-то его приклеил, и солдаты не обращали на на него никакого внимания. Какие-то женщины умоляли солдат не стрелять в народ. Те только отмахивались.

На броне второго БТРа приклеено Воззвание Ельцина


У гостиницы Москва кто-то беспрерывно читал и читал воззвание Ельцина. Люди подходили, молча слушали и отходили. Число слушателей не превосходило и двух десятков.  По дороге на Рижскую, где была квартира моего приятеля, я думал о путчистах. Ну, хорошо,  взяли они власть. А дальше что? Ситуацию им не разрулить.  Дал им мысленно полгода.

День рождения удался. Хрусталь, шампанское, деликтессы, которые в те дни в Москве было днем с огнем не сыскать… Мой приятель Юрий Константинович, бизнесмен средней руки, мог все это себе позволить. За столом – никакого понимания, что происходит за окном. Вспомнилось из «Красного колеса», как после февральской революции у одного профессора собралась заранее приглашенная компания, и все присутствовавшие рассуждали о благе освобождения народа, пока к ним на завалились революционные солдаты и не забрали со стола индюшку. Полагаю, очарование революцией у той компании сразу прошло. Здесь же о Горбачеве даже не говорили. Разговоры были важнее: где что купить, чтобы выгодно продать. Впрочем, удалось включить телевизор, и я увидел ту самую легендарную пресс-конференцию с ГКЧП. Ее вел Янаев с трясущимися руками. Западные журналисты интересовались больше здоровьем Горбачева, и лишь Таня Малкина из «Независимой Газеты» прямо в лоб спросила гэкачепешников: «А вы понимаете, что совершили государственный переворот»?  Было очевидно, что эти люди мало на что способны.

Вырвался я из компании уже вечером и поехал на метро к станции Библиотека им.Ленина, чтобы оттуда через Новый Арбат направиться к Белому дому. Было сыро. На Воздвиженке ветер трепал растяжку с надписью: «Москва приветствует Конгресс Соотечественников!» Тогда уже стали заигрывать с эмигрантами и устроили первый их слет. В Белой эмиграции отношение к конгрессу разделились. Из тех, кто поехал, были и мои знакомые. Я лично был против участия в этом устроенном коммунистами мероприятии. И правильно. Мы узнали, что когда съехавшиеся на конгресс потомки белогвардейцев предложили почтить минутой молчания память жертв красного террора,  устроители во главе с митрополитом Питиримом, который фигурировал в КГБ под кличкой «Аббат», отказались это сделать. Увидав растяжку, невольно подумал: «Так вам и надо!»

Новый Арбат  был пуст, какие-то группы, вроде нас, шли в сторону реки. Неожиданно навстречу с трехцветным флагом прошествовала компания в несколько десятков человек. «Все – к мэрии! У Белого дома людей хватает», —  заявили они нам, не сомневаясь, что мы единомышленники.

Я все же дошел до Белого дома и не поверил своим глазам.  Он был окружен танками под трехцветными флагами. Это взволновало до слез. Такого в России не было со времен генерала Врангеля.  Спросил у танкистов, чьи танки. Они с гордостью ответили, что генерал-майора ВДВ Лебедя. Все, кто там был, были уверены, что танки перешли на сторону народа. На самом деле, ничего подобного не было. Позднее сам Лебедь писал, что ему было приказано отправить танки на охрану Белого дома, что он и сделал, и спокойно проспал всю ночь. Демонстранты сами водрузили  флаги на танки, и солдаты позволили это сделать.

Танкисты не мешали противникам ГКЧП водружать флаги на свои машины

 

Я смотрел на танки, на темные окна Белого дома и думал, а что за люди там, в этом доме? Смогут ли они спасти Россию? Я мог бы попасть туда, так как уже протянул свое журналистское удостоверение, но тут прибыла группа из телеканала «Россия», и все внимание обратилось к ней. Я не стал ждать, лишив себя тем самым возможности получить какую-то награду защитников Белого дома, которой год спустя одарили всех, кто побывал в дни путча в здании.

20 АВГУСТА

Баррикады

Решающая ночь оказалась следующей. Народу вокруг Белого дома было значительно больше. Вокруг ощетинились арматурой баррикады. Руководства нигде видно не было. Ельцин, после того, как выступил с танка, скрылся.  Впоследствии выяснилось, что в Белом доме скучковались  отнюдь не герои, за исключением нескольких людей, вроде Ростроповича, который прилетел на свой страх и риск в Москву и готов был сменить виолончель на автомат. Один из близких в то время к Ельцину людей мне ответил на вопрос, что было в этом доме в решающую ночь с 20  на 21 августа: «Ты помнишь картину Кукрыниксов «Конец», где изображен бункер Гитлера? Вот приблизительно так и было». У этого  человека есть мемуары, но поскольку он их еще не опубликовал, имя его называть не буду. Он мне также сказал, что когда отвечавший за охрану генерал-полковник Кобец попросил генерала Руцкого отдать ему приказ об обороне Белого дома, тот замахал руками: «Какая оборона?! Сдаваться нужно!». Народ на баррикадах думал иначе.

Баррикады были хлипкие, а их защитники были вооружены лишь энтузиазмом. Тем не менее, они готовились к штурму. Лично у меня возникла дилемма: а кто я тут, канадский журналист или русский патриот, который должен встать на баррикады? Решил, что все же журналист, и завтра мне надо сделать все, чтобы передать репортаж в Канаду. Поставил себе задачу фиксировать все, что происходит.

Неожиданно со стороны Садового кольца послышались автоматные очереди. Сразу же подумалось: «Началось!». Группа людей быстрым шагом направилась в сторону выстрелов. Я с ними. ядом

Рядом слышу разговор: — «А что, если начнут стрелять в нас? – Я тут знаю, как дворами уйти».

Подходя к эстакаде над Садовым кольцом, вижу депутата Виктора Аксючица, он пытается организовать народ. Я с ним знаком, мы встречались в Нью-Йорке, но понимаю, что сейчас не время для приветствий.  Садовое кольцо перегорожено баррикадой. С эстакады видны БТРы перед баррикадой. Один периодически таранит баррикаду, пытаясь ее прорвать, но безуспешно. Позднее я узнал, что для этой баррикады первым остановил и развернул поперек движения троллейбус мой друг детства Паша Солнцев.

С двух сторон вдоль парапета и на эстакаде улюлюкующая толпа. Многие пьяны, даже весьма. Особенно отличается один, выскочивший на проезжую часть. Он еле держится на ногах и орет в мегафон. Оттуда несется один только мат.

Я подошел прямо к баррикаде и встал за парапетом слева. Мне все хорошо видно. Эту группу БТРов, ехавшую по Садовому, заперли в ловушку.  Спереди у них была баррикада, сзади путь загородили поливальными машинами. Один из БТРов  пытался спрятаться под эстакадой, но почему-то не заехал под нее полностью. Сверху на трансмиссию ему сбросили бутылку с бензином, и он загорелся, и зачем-то снова поехал к баррикаде. Интересно, что один из БТРов стоял в стороне, и его командир отрыто сидел на краю люка, скрестив руки на груди, словно показывая, что он тут – только наблюдатель.

Подожженная машина горела все сильнее. В какой то момент из  соседнего БТРа выскочили солдаты и стали стрелять из автоматов в воздух. Это дало возможность экипажу горящей машины перебежать к ним. В этот момент я сделал, наверное, самую большую глупость в своей жизни. Попытался сфотографировать эту сцену, и только когда нажимал кнопку камеры, сообразил, что вспышка со стороны толпы может показаться солдатам огнем выстрела. Слава Богу, пронесло. Но вот одному из демонстрантов, который попытался напасть на экипаж горевшей машины, не повезло. Он был убит, как и другой, который еще раньше пытался влезть в открытый люк БТРа. Третьему при маневрах машины раздавило голову.

Вскоре рядом на тротуаре, у того места, куда отнесли этого третьего, рядом с частью вытекших его мозгов была зажжена свеча… Эта фотография у меня получилась.

Все это время между демонстрантами и БТРами сновали ребята из CNN, ведя прямой репортаж всего происходившего. Это была мужественная и профессиональная работа. Когда позже в «Литературке» появилась статья какого-то «патриота» с презрительным наездом на иностранцев, которые, мол, ничего не понимают, а только потягивают свое «Мальборо», я написал в редакцию письмо с описанием всего этого, и оно было опубликовано на первой странице под заголовком «Мой паспорт – не бронежилет». Кстати, мои две пачки  «Мальборо» быстро распотрошили как защитники баррикад, так и солдаты на БТРах, стоявших на Новинском бульваре. Последним было особенно тяжело. Голодные, без курева, они совершенно не понимали, зачем их сюда привели и что они должны делать. Их уговаривали не слушаться командиров и, как и защитников баррикад, подкармливали и угощали сигаретами.

В какой-то момент все запертые в ловушке на Садовом БТРы укатили под эстакаду, и конфликт на время угас. Но штурма все еще ждали. Со стороны Новинского бульвара была видна значительная группа бронетехники, о которой я уже упоминал. Начинало медленно светать. Рядом со мной стоял офицер. «Если сейчас не начнут – они проиграли», — сказал он. В тот же момент погасли фонари и БТРы на Новинском завели моторы. Были видны клубы выхлопных газов. «Ну, началось», — подумалось многим. Но машины просто уехали. Я понял, что сегодня уже ничего не будет. Из под эстакады на Садовом гуськом выезжали в сторону Новинского бульвара те самые БТРы. На них были водружены трехцветные флаги… «Перешли на сторону народа»,- пронеслось по толпе… Я медленно побрел к ближайшему метро.

Народ и армия едины!

21 АВГУСТА

На следующий день газета «Известия» в вечернем выпуске опубликовала сообщение о якобы полученной информации, что ГКЧП арестован. Информация оказалась ложной, гэкачеписты только отправились в Форос к Горбачеву,  но она имела большой психологический эффект. Я отправился  на баррикады. Настроение там было уже приподнятое приподнятое. Победа витала в воздухе.

Телваидение, тем не менее, продолжало передавать интервью с разными людьми, которые все, как один, поддерживали ГКЧП. Но по телеканалу «Россия» все же прошел короткий репортаж о том, что у Белого дома собрались сторонники президента Ельцина.

22  АВГУСТА

Арест ГКЧП произошел 22-го, путч провалился. На баррикадах, где еще недавно служили молебен о спасении России перед зарубежной иконой Новомученников и Исповедников Российских, царило веселое оживление. У Белого дома в небо  на воздушном шаре была поднята гирлянда флагов советских республик. Ее почему-то венчал огромный украинский  жовто-блакитный флаг. Следующий за ним российский триколор был по размерам в два раза меньше. На баррикадах можно было увидеть и флаг Израиля. Было много  всяких плакатов, некоторые даже с матерком. Приведу один нейтральный: «Засунем в пушку тушку Пуго!».   День спустя после провала путча министр внутренних дел Борис Пуго покончил жизнь самоубийством, сделав себе два выстрела в голову и аккуратно положив после этого пистолет на тумбочку. Его смерть, как и непонятное выпадание с балкона казначея ЦК КПСС Николая Кручины  вызывает споры по сей день. Не все так просто было в те дни в Москве.

С балкона Белого дома выступил Ельцин. Его со всех сторон загородили пуленепробиваемыми щитами. Чем явственнее ощущалась победа, тем было больше мер безопасности. Мне запретили фотографировать Белый дом, хотя 19-го и 20-го это можно было делать беспрепятственно. Толпу рассекала какая-то бессмысленная цепь добровольцев. Одна женщина, стоявшая в этой цепи, стала меня умолять сменить ее: «Я тут уже двое суток стою! – Вот и перестаньте заниматься ерундой, идите домой», — посоветовал я ей. У той самой знаменитой эстакады задержали автобус с инкассаторами. Они  приехали защищать Белый дом, а их приняли за штурмовой отряд и продержали в автобусе несколько часов.

Юный гражданин уже другой России

Потом был концерт на ступенях Белого дома. Выступал ансамбль Александрова. Певцы в советской форме пели патриотические песни под трехцветным флагом. Потом были народные танцы, танцовщицы  скользили на мокром граните – за них было боязно. Розенбаум спел песню про Афган. Разгром ГКЧП праздновали по-советски.

События сменяли друг друга одно за другим. Здание ЦК опечатано, на нем трехцветный флаг с царским орлом. На Лубянке снесли памятник Дзержинскому и установили на пьедестале трехцветный флаг. Здесь я сделал свою последнюю фотографию.

На пьедестале снесенной статуи Дзержинского — трехцветный флаг!

Когда в марте 1975 года меня допрашивал на Лубянке следователь по имени Адольф Иванович Коцелевский по поводу снятого мною фильма и его премьеры у меня на квартире под трехцветным русским флагом, он мне сказал: «Вы бы его еще на улице вывесили!». Помню, что я посмотрел в окно на внутренний лубянский двор (это было не главное здание, а соседнее)  и  подумал: «А ведь будет когда-нибудь висеть». И в том момент мне так и хотелось крикнуть: «Адольф Иванович, выгляньте в окошко, полюбуйтесь на флаг!»

Введенный ГКЧП комендантский час действовал еще некоторое время. В районе Китай-Города рестораны не работали, Красная площадь была закрыта. Я шел по Никольской мимо «Славянского Базара». Знаменитый ресторан был закрыт, перед ним стояла его работница. —  «Что не работаем?» — Да как же, комендантский час! Вот, все три ночи пекла пирожки для ребят на баррикадах!». – гордо сообщила женщина.  Я дошел до Исторического музея. Вход на площадь закрыт. Перед заграждением группа иностранных журналистов. Заграждение охраняют милиционеры.Один другому говорит:  «Может, скажем им? – Да пошли они…»  Я тотчас спрашиваю; «А что, открываем? – Да, в десять» Часы показывали без двух минут десять. Милиционер продолжает: «Вот козлы, даже этого не могли сделать! – А вы за ГКЧП? – Конечно! – А почему? – Порядок бы был.  – На Кубе вот тоже порядок, да жить там не сладко!»

Тут пробило десять, и милиционер отодвинул заграждение, Я проскользнул первым. За мной какие-то иностранцы. Я ускорил шаг, они тоже. Я побежал трусцой, и они за мной. Но я их все-таки обогнал и первым вбежал на еще совсем пустую Красную площадь уже новой России. Не дошел даже до мавзолея. Полюбовался секунду издали на Покровский собор, развернулся и пошел назад, рассекая двигающуюся мне навстречу толпу. На душе было радостно, но в то же время тревожно.

Не верится…

Все фотографии хроники путча сделаны автором.

 

Реклама
 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

 
%d такие блоггеры, как: